Еженедельный номер

Первое и последнее причастие

С возрастом все чаще мысли уносят меня в раннее детство, в далекое село Чуйской долины Киргизии.

Время было довольно противоречивое: официальная пропаганда упорно и жестко пыталась внедрить воинственный атеизм, а глубинные корни веры прочно держали людей в их привычном мировоззрении.

Бабушка Прасковья по материнской линии, шубутная старушка, очень набожная, бывало, не посадит нас за стол, пока мы, многочисленные внучата от семерых дочерей ее и сына, хором, стоя на коленях, не повторим за нею «Отче наш». При этом всякий раз, если кто-либо допускал ошибку даже в конце молитвы, все повторялось сначала.

Уже не помню, как попала в мои руки брошюра, где в карикатурном стиле изображалась сцена: в пьяной драке один алкаш ударяет бутылкой другого по голове, тот падает, и из его рта вылетает «душа» в виде сороки с длинным хвостом. Мое детское восприятие принимает сие за истину, но требуются доказательства, и я простаиваю по нескольку часов у постели умирающих старух, чтобы увидеть момент отделения души от тела.

В конце улицы жил сапожник. Умирал он мучительно долго, говорили: горел от водки. Он соскакивал с постели, кричал, страшно выкатывая глаза, снова падал, пока последние конвульсии не смирили его грешное тело. По ночам его образ стал преследовать меня с тем же страшным выражением своих бешеных глаз. Я в ужасе просыпался и решил больше не дежурить около умирающих.

Баба Шура по отцовской линии вскоре повела меня в церковь, а точнее, в большую хату на окраине села: единственную церковь в округе закрыли, сорвали кресты, оборудовали там амбары под зерно.

Попы вынуждены были нелегально отправлять службу где-нибудь в удалении от центра под страхом быть арестованным в любую минуту.

Горела единственная лампа с закопченным стеклом у стола. Поп полушепотом торопливо что-то спрашивал, накрывал пацанов ризой и так же поспешно подталкивал дальше.

Я только что переболел свинкой—паротитом эпидемическим—с осложнением на уши. Врач предупредил: можешь оглохнуть, если не будешь беречься. И я, естественно, берегся как мог, но слышал слабо.

У стола стояла кадушка с водой: с утра крестили и венчали, после причащались взрослые, затем самые маленькие. С трепетным благоговением подхожу к батюшке в надежде избавиться от ночных кошмаров, преследования безумным сапожником. Священнослужитель с силой нагибает мою голову и покрывает передником, что-то шепчет сверху. Решительно ничего не разобрав, вылезаю из-под ризы и доверчиво спрашиваю: «Че-о-о-?..»

Он снова пихает меня под покрывало, уже громче и злее повторяет вопрос, но я опять ничего не расслышал и попытался переспросить, и тут, придержав меня за голову, он поддал мне под зад коленкой, и я оказался у ног бабушки. Та нагнулась и жалостливо запричитала. Со слезами обиды на святого отца объяснил бабе Шуре, в чем дело, и решительно отказался идти повторно к причастию. Лишь глубокое уважение и детская привязанность к любимой бабульке заставили меня вновь пристроиться к уже малому хвостику очереди таких же пацанят. Естественно, после инструктажа я громко, с вызовом, не ожидая концовки вопроса, отрапортовал: «раб Божий Иван» и тут же почти со злорадством: «грешен, батюшка!» Он так уважительно приоткрыл ризу, изрек: «Бог простит, и я прощаю». Круглой ложкой с длинной ручкой он ткнул мне глубоко в глотку, бабка сунула в руку просвирку. Слава тебе, Господи, причастился!

Эти несколько минут пребывания в молельном доме проделали в моей доверчивой душе такой антирелигиозный переворот, что ни одному самому распрекрасному пропагандисту, пожалуй, не удалось бы за многие годы.

Шел на причастие вполне верующим православным мальцом, а возвращался чуть ли не завершенным атеистом: души, улетающей на небеса, я так и не увидел, причастие нисколько не облегчило мое душевное состояние.

Одиннадцать лет пребывания в комсомоле и тридцать два в КПСС довершили мое вполне материалистическое мировоззрение, и мне никак не переломить сегодня себя в том плане, чтобы стать в храме со свечой, хотя «Отче наш» и «Богородицу» помню. Не вполне разделяю взгляды Льва Толстого по этому поводу, но есть у меня, как, видимо, у многих, свой Бог и свои ангелы, которые не единожды уберегли меня и воздали сполна врагам моим. Это уже мое, сугубо глубоко личное, совесть моя, а причащаться я никогда больше не пытался, хотя разумом понимаю, как психологически важно человеку порой облегчить свое душевное состояние, когда умный с добрым благочестивым выражением лица священник скажет: «Бог простит, и я прощаю, аминь».

И.УВАРОВ,
пенсионер, подполковник в отставке
Саратов