Ежедневный номер

Хранитель доблести и славы

В Саратовском Приволжском книжном издательстве готовится к выходу книга, которая посвящена музеям области. Кроме традиционных—художественных, краеведческих, литературных, будет в книге глава, посвященная и музеям боевой славы. Один из них, едва ли не самый крупный, создан и работает вот уже почти 70 лет в Саратовском военном Краснознаменном институте внутренних войск МВД России. Автор будущей книги Владимир Вардугин делится с нашими читателями впечатлениями от знакомства с хранителем этого музея Александром Русаковым.

—Что вы хотите?—доброжелательно спросил меня молодцеватый курсант, едва я переступил порог КПП (контрольно-пропускного пункта) Саратовского военного Краснознаменного института внутренних войск МВД России.

—Как бы мне увидеть Александра Александровича Русакова, директора вашего музея?

—Сейчас, подождите минутку,—ответил курсант и стал листать телефонную книжицу, отыскивая нужный номер. Я осмотрелся. Там, за дверью небольшой комнатки КПП, открывающейся на плац, представала взору иная жизнь: четким шагом прошел взвод курсантов следом за командиром...

На КПП кроме дежурного находилось еще двое—курсант и лейтенант. В воздухе пахло специфически военным: густым настоем вакс, чисто надраенных полов и еще чем-то неуловимым—молодостью что ли.

—Александр Александрович, к вам пришли,—четкий голос дежурного вывел меня из размышлений, и через минутку я с полученным листочком-пропуском шел по гулким коридорам по направлению к музею. Не доходя до него, увидел спешащего навстречу по-юношески стройного полковника с ежиком седых волос и такими же белесыми усами, добродушно улыбающегося. Это сам Русаков.

Пока шли до музея, я поделился своими размышлениями о казарме, мол, это—территория вечной молодости. Александр Александрович согласился со мной и добавил: «Я в казарме и родился». Оказалось, это не красивый образ: его отец, красный командир Александр Григорьевич Русаков, жил при воинской части в Москве, в закутке казармы, там и родился у них с супругой, Полиной Осиповной, первенец. По семейной традиции старшего сына нарекли Александром (не отступил от заведенного предками порядка и наш герой: и старшего сына, и старшего внука нарекли тем же именем; в их роду все мужчины были военными; видимо, в честь Суворова и называли будущих воинов).

Мы зашли в музей, но вместо того, чтобы расспрашивать своего провожатого об экспонатах, заслушался повестью его жизни, необычной, как понял, когда он обмолвился: «Наша часть проходила с боями под Хельсинки». Какими Хельсинки? Какими боями? Ведь день Победы он встретил тринадцатилетним мальчишкой. Да, но мальчишкой, провоевавшим больше года, побывавшим не в одном сражении.

...В 1941 году отец и мать ушли на фронт. Саша оказался на иждивении у родственников в подмосковных Электроуглях. В январе 1944 года, едва сняли блокаду с Ленинграда, рванулся в город на Неве: почему-то вбил себе в голову, что его отец там. Батю, конечно же, не отыскал—попался патрулю, мальчик приглянулся солдатам, не стали отправлять его в тыл—оформили сыном полка. После Хельсинки были Будапешт и Вена (так он изучал географию Европы), майские дни 1945 года застали его на знаменитом курорте Баден-Баден («Там эсэсовцы намертво стояли»,—замечает Русаков). Спрашиваю, ходил ли он в атаку или же его жалели, держали подальше от линии огня. Какой там, отвечает, сам лез туда, воевал, как заправский солдат, без скидок на возраст. Даже на гауптвахту попадал. Есть такой городок в Европе—Грац. Шли его улочками, ни души, хоть бы кошка или собака пробежала, словно вымерли все. Вдруг—автоматная очередь. Попрятались в подъезды, стали искать, откуда стреляли. Он вошел в квартиру. Запомнилось: много макетов кораблей, всюду зеркала, посуда. Будто бес под руку толкнул—полоснул из автомата по этой красоте. Уже действовал приказ N 100 Сталина—за разбой, за мародерство, за воровство по головке не гладили. Объявил ему командир трое суток ареста. «Тогда-то я и узнал, что такое немецкая гауптвахта,—вспоминает Александр Александрович.—Мы остановились в кадетских корпусах, ну, меня и закрыли в карцере, в подвале, за сейфной дверью. Темно, хоть глаз коли. Постоял-постоял—дай, думаю, сяду. Чую—вода стала журчать. Все больше, больше... Заколотил кулачонками в дверь, да разве там услышат—железная... Ушла вода. Я опять сел—и опять пошла вода. Такая хитрая система: чтобы арестованный не мог ни сесть, ни лечь...

Попугали меня только, через три часа вывели, ступай, мол, в казарму, да больше не попадайся. Ну, что там говорить—мальчишка ведь.

В июне—на эшелон и... Нет, не на родину: в Японию повезли. 2 сентября стояли в Свердловске, тут и узнали: капитулировали самураи. Началась демобилизация. Когда Саша предъявил свои документы парню, тот посмотрел на него: «Постой-постой, сейчас я только выписывал документы майору Русакову. Не твой ли отец?» Схватил мальца за руку—и бегом туда, куда, как им сказали, пошел майор.

Так встретились отец и сын. Стали писать письма, разыскали и мать. Все трое в мае находились в Германии, неподалеку друг от друга. Прошли огонь и воду, остались все живы.

На несколько лет малолетний герой, на груди которого сияла медаль «За победу над Германией», расстался с казармой. Учился уже в девятом классе—вызывали в военкомат: хочешь поступить в военное училище? А он—не хотел. Отец сказал: продолжай традиции. Год учился в военно-политическим училище. Расформировали. Перевели в Алма-атинское кавалерийское. Окончил его с отличием и попал в Краснодар. Место службы предоставили ему на выбор, род войск же—по приказу. Приказали—и стал он оперуполномоченным уголовного розыска. Это—середина 1950-х годов, послевоенную преступность еще не обуздали окончательно. Досталось и ему.

Дело прошлое, тогда страшно было, сегодня же с юмором вспоминает: «Бандиты пробили мне стилетом легкое и диафрагму, но я на них не обижаюсь, и они на меня не обижаются».

С 1959 года пятнадцать лет служил во внутренних войсках, начальником режима в колонии. Затем—Саратов, училище погранвойск. Служил, преподавал психологию и педагогику, сюда же и сына, Александра Александровича, привел. После окончания учебы Русаков-младший служил в Новгороде, Мурманске. Сейчас и он, как и отец,—на пенсии. Хотя старший Русаков мундир не снимает и поныне: начальник филиала Центрального музея внутренних войск МВД России (такой статус имеет музей училища) проводит экскурсии, и неловко среди экспонатов, рассказывающих о героях, быть не в форме.

Да, наши ребята—мастеровитые. Александр Александрович показал мне один экспонат—подарок знатного саратовского токаря Ивана Михайловича Яковлева, делегата XXVI съезда КПСС: на стальной подставке шар, а в нем—еще два шара меньших, выточенных из одного куска металла. Посмотрел на этакое чудо один курсант (имя его Русаков запамятовал), да и на стареньком станке в гараже училища выточил себе кубик, а в нем—еще один кубик, маленький, и тоже—из цельного куска. Возили те кубики на ВДНХ, на другие выставки да так и потеряли.

Через два года, в 2002 году, училищу, как и Русакову, исполнится семьдесят лет: ровесники они. И боевой путь у них героический. В год своего рождения училище называлось 4-й школой погранохраны и войск НКВД, после войны именовалось Саратовским военным училищем войск МГБ, в 1966 году получило имя Дзержинского. О каждом периоде остались свои документы, свои герои, чьи лица смотрят со стендов. Какой солдат не мечтает стать генералом? Мечтали, видимо, и курсанты училища. У 58 мечта сбылась. Есть ли еще такое учебное заведение, которое дало бы армии почти шесть десятков генералов?

Гордятся здесь и своими Героями: 28 выпускников удостоены высшего звания—двадцать Героев Советского Союза, три Героя Социалистического Труда и пять Героев России некогда носили форму курсанта Саратовского училища МВД. И все новые поколения курсантов узнают от Хранителя о славных традициях института. Не прерывается связь времен. 

Владимир ВАРДУГИН