Ежедневный номер

Комаровская Калипсо

Слепой Гомер одну из героинь своей великой поэмы—Калипсо—одарил бессмертием. И—одиночеством. Желая поймать в свои сети Одиссея, она и ему пообещала бессмертие. Но не безвозмездно, а в обмен за любовь. Земной человек ответил богине отказом и заторопился к людям. А Калипсо так и осталась тосковать в одиночестве.

Комаровская бабушка Мария Тюрякова не богиня. Но в отличие от нее, решая в молодости свою судьбу, сама предпочла, как ни странно, одиночество. Местные мужики, набиваясь в женихи, обещали ей, правда, не бессмертие, а тихую заводь, но все равно требовали за это любви. То есть невозможного для нее.

В Комаровке, где она живет, окруженной лугами, лесами, оврагами, ручьями, а с одного бока еще и рекой, весной и летом столько комаров, что на улицу выходить страшно—искусают. Но Мария покинула свое село не от страха перед кровососущей и вечно гудящей армией насекомых, а по более важной причине. В тридцать третьем голодном году Тюряковы лишились кормильца. Голод, как ни странно, косил прежде всего самых сильных и самых крепких. Именно таким был отец Марии—Семен Иванович, потомственный крестьянин, трудяга-мужик. Сильно горевала вдова Евдокия, оставшаяся с двумя дочерьми. Давно опустошены сусеки. И в подполе, из погребка, взять нечего: кончились запасы картошки, разносолов. Спасала лебеда. Даже в лесу нечем было поживиться: засуха заглушила ягодники, делянки со щавелем и диким луком. Но Евдокии, знать, Бог помог самой пережить голод и дочек спасти.

Жилось без кормильца-хозяина туго. И только поэтому Евдокия сдалась на уговоры Кузьмы (доводился он ее дочерям родным дядей) увезти Марию на свои хлеба, в Москву. Было это в другом страшном году—в тридцать седьмом. Исполнилось ей в ту пору только четырнадцать. Ни житейского опыта, ни профессии. И одежду с собой прихватила Москве на удивление, в деревне сшитую, комаровскими «модельерами» скроенную, для которых простые оборочки на платье и вышивка на кофточке—самый последний крик моды.

Мария, может, так и стала бы москвичкой, но грянула Великая Отечественная. И девушка подалась в обратный путь, потому что в лихую военную годину сытнее стало уже не в Москве, а в глухой Комаровке.

Четыре года ждала: вот отвоюют молодцы и вернутся. Придет и он, который желанный. Не дождалась. И приняла, как крест, долю куковать век, Богом отпущенный, одна. В отличие от Калипсо, греческой богини, даже временного Одиссея не повстречала. Да и на что он ей, временный, на верность непроверенный. Уж лучше одной страдать. Именно страдать. Ведь даже великий Пушкин говорил: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать...»

—Слышали ли, Мария Семеновна, такие слова?—обращаюсь к Тюряковой.

—Не слышала, но вполне соглашаюсь с ними. Одной радостью да праздностью только несчастные живут. А я, несмотря ни на что, счастливая. Потому что изведала, что такое труд.

Чертову дюжину лет она проработала трактористкой. И, обрабатывая, а потом и засевая пашню, не вспоминала черта, скорее, обращалась к Богу, чтобы он не забывал ни о ней, ни об односельчанах—орошал бы посевы, помогал бы вырастить урожай. Приходилось ей и солому копнить, в скирды укладывать, и косить траву, и сено стоговать. Познала и труд телятницы и мельника. Капиталов не скопила, но и нужды не знала. Ее официальный трудовой стаж—полвека, неофициальный —более шестидесяти. Потому что взяла в руки лопату и вилы в десятилетнем возрасте. И сейчас, в 77 лет, все большое подворье, с коровой, с поросятами, курами, сад и огород на ней держится.

Как ни удивительно, но на сегодняшнюю жизнь она не жалуется. Во всей России немного таких оптимистов встретишь.

—Только лентяй нынче побирается да на чужое добро зарится,—произносит она чистым русским языком, будто по писаному читает.—Земли бери, сколько горб выдержит. Паши, сей. Скота, птицы держи хоть стада целые и не думай, что власть запрет на это наложит, чтоб не разбогател крестьянин ненароком. И сад рассаживай хоть на тысяче гектарах—пилить его из-за налогов не придется. Нынешняя жизнь полегче той, которую я прожила, раз в тысячу. Обижаться на нее может только тот, кто вчерашней не видел. И я никак не возьму в толк, с чего это люди забездельничали, в пьянство ударились...

—А сами-то, кстати, к водочке не прикладывались? На гулянках, вечеринках, в праздники?

—Ни одной рюмочки не выпила. Какой у нее, вражины, вкус—не ведаю. И даже пробовать не желаю.

—А как со здоровьем?

—Не жалуюсь. Слава Богу. В больнице ни единого разочка не побывала.

—А как досуг свой, Мария Семеновна, проводите?

—О чем спрашиваешь? Тружусь, милый. Даже телевизор посмотреть некогда. Да и что смотреть-то: срамоту одну показывают... Неужели все это и правительство смотрит?

В одном она на жизнь может быть обижена: не дождалась с войны суженого. Того, который люб был. Не дождалась—и замуж выходить ни за кого не захотела. Правду, оказывается, говорят: сердцу не прикажешь.

А ведь могла обрести семью, если б захотела. Потому что была пригожа собой. Женихи к ней один за другим сватались. Впрочем, послушаем саму Марию Семеновну:

—Да, женихи гужом за мной ходили. Но ни один не приглянулся. И заезжего, если бы появился, не приняла. Да и выбор-то был не ахти какой. То разведенный в мужья набивается, то вдовец, а то и калека, Богом обиженный. Война всех хороших-то —ровню мою—выкосила. В Комаровке одно бабье осталось. В соседних деревнях, селах в мужиках тоже был дефицит. Вот они и распевали, мужики-то, подняв себе цену: «Восемь девок—один я». Но тот, кто такое пел, счастье выудить не сумел.

... Мы сидим с Марией Семеновной в летней кухне, отдельном домике в саду-огороде. Кухонка чиста. 77-летняя бабушка, разговаривая с корреспондентом, не отрывается от своей работы. Она сепарирует молоко. На стенах связки лука, чеснока. А в ящиках и корзинах яблоки поздних сортов. На плите щи варятся.

—Скоро Иван с женой и детьми обедать заявятся,—говорит собеседница, хлопочущая над приготовлением пищи.

—Кем же Иван-то вам доводится?

От соседей слышал: вовсе-де не одинокая Тюрякова, с сыном живет. Но оказалось, что Иван—ее племянник. Вот и пригласила его с семьей в свой дом. К Ивану, как к сыну относится. А к его детям, как к внукам. Тем сейчас и живет.

—Батюшки, за водой надо, вся вышла,—спохватилась она.

Взяла ведра и упругой, никак не старушечьей, походкой зашагала к колодцу с журавлем...

Иван КУЗНЕЦОВ
Екатериновский район