Ежедневный номер

Мне всё равно, проснусь я или нет

Радостно, когда друзья-товарищи становятся живыми легендами. Горько, если просто легендами. А этот парень уже давно легенда. Не знаю, вывешены ли где мемориальные доски, а вот персональная стена в Москве на Старом Арбате уже имеется.

В отличие от героя официальных лирических песен его эпохи этот подросток-перестарок не любил дождь, снег в лицо, холодный ветер, тем более стужу или зной – и так об этом и докладывал в своих песнях. Еще он не любил советское начальство, от участкового до генсека - но про это в песнях редко проговаривался. Зато любил свой город, друзей, подругу – но и с ними у этого парня были очень непростые отношения. А что обожал абсолютно и несомненно - так это посидеть на ночной кухне с приятелями вблизи синего жаркого цветка на газовой плите и попить под «беломорину» или под сигарету чего-нибудь уютненькое (чаще - чай, реже - портвейн, само собой, который подешевле) и к сему заслушать «Секс пистолз», юного Элвиса Костелло, крутых старичков «Роллингов», а то и интеллектуального красавчика Дэвида Боуи.

Но вершиной кайфа для него было взять в руки видавшую многое шестиструнку и показать что-нибудь свое, только накануне родившееся, а потом пустить гитару по кругу, в ритм чужой песне потряхивая спичечными коробками. Свой город и Цой, и вся его компания никогда не называли Ленинградом – только Питером.

На той ленинградской кухне я бывал не раз, чай-пиво пил, по усам не текло (не росли еще), а в рот попадало. И - в сердце. Именно там, у питерского панк-короля Свиньи-Панова, Леха-Рыба знакомился с припанкованным пэтэушником Витьком Цоем, именно там они знакомились со мной, и хоть не там, но именно так же все выглядело в коммуне «Аквариума» рядом с «Ленфильмом», куда я был привезен Цоем и Рыбой знакомиться с Бобом Гребенщиковым. На этих кухнях зачинало питерское поколение ночных сторожей и котельщиков свою «ленинградскую школу» рока - первую в стране, лучшую по сей день, главную по значимости открытий. И немалую часть тех открытий стоит записать на счет юного Цоя. Главным открытием была абсолютная искренность: автор и лирический герой песен полностью совпадали.

За Цоем рано начал следить ленинградский «Большой дом», Литейный, 4. Против двадцатилетнего парня стояла мощная тоталитарная система. Но этот пацан выжил. Выжил своей правдой, своей гордостью, а прежде всего – своими песнями. Партия, комсомол, КГБ требовали от него слюнявой романтики и беззаветной любви к людоедской власти, а он пел:

Ребят его поколения призывали быть верными сынами тоталитарного государства – а они отвечали грачиным голосом питерского пэтэушника Витьки Цоя:

Это поколение ни с кем не спорило – оно молча отрицало законы и правила окружающего гнилого общества. И сам Цой как личность, и ровесники его готовы были жить и выжить в ситуации полного окружения. «Прорвемся!» - была у него тогда любимая поговорка, но когда он ее произносил, надежды в голосе не ощущалось.

Стоит вспомнить, что в ту пору отечественный рок балансировал в своей массе между двумя полюсами: одни простодушно подражали Западу, другие рьяно эксплуатировали русский фольклор («Надо же, «Калинка-малинка» - и на электрогитарах!»). От первого направления тащилась джинсовая полукультурная урла, «эмигранты в уме». Второму, который «а- ля рюс», рубахи в петухах и песни про березку, аплодировала за псевдонародность номенклатура. Оба направления если не процветали – это еще было впереди, - то вполне сносно существовали. К «Жигулям», во всяком случае, приценивались.

И вдруг в ветшающей «колыбели революции» появились очень нестандартные ребятишки с очень странными песенками, абсолютно русскими и абсолютно не продажными. Это был дуэт «Кино» – Цой плюс Рыба. Дуэт возник неожиданно, и быстро- быстро, в полтора года, стал оглушительно популярен в обеих столицах, а затем по всей юной Эсэсэсэрии.

Вот тут-то за Цоя и взялся шоу-бизнес.

Деловым людям Цой показался очень коммерчески выгодным: его предварительную раскрутку провели сами молодежные массы записями-перезаписями на бытовых магнитофонах, так что в этот этап инвестиций не требовалось. На перемену оранжировки - на «электричество», принятое на официальной эстраде Совка, Цой пошел сразу (Рыбин отслоился тут же), стали меняться дух и буква поющихся текстов (уже текстов, а не стихов), появились в них пафосность и многозначительность по самому подчас мелко-бытовому поводу: «Когда твоя девушка больна...» Нарисовался в новых песнях перст указующий - Цой все реже стал исповедоваться, все чаще учил жить...

В нашем последнем разговоре этими своими тревожными соображениями я с ним и поделился по старой дружбе, предположив, что его открытия воротилам шоу-бизнеса в лом, поскольку чужды им «по жизни», и репертуарную политику в своих «проектах» они делают под себя, под свой совково- попсовый уровень, куда гнут и его, Цоя: кто платит музыканту, тот и заказывает музыку... Цой знакомо усмехнулся: «Прорвемся»...

Не прорвался.

Нет, не верю я в случайность его ухода из той жизни, которой он был слишком чужд. Убили? Да нет, с чего бы. Сам? И это маловероятно. Скорей всего, просто что-то внутри порвалось. А назад перемотка его сводного альбома, как оказалось, не работает. Ее в жизни вообще нет, перемотки назад.

Алексей Дидуров