Еженедельный номер
Женщина с ружьем
Берегиня, все поймет, все простит, никогда не осудит—вот что такое для нас женщина. Милиционер, следователь—слова мужского рода. Женщина карающая—в общем-то, нонсенс для российского менталитета.
Но реальная жизнь все чаще ниспровергает сложившиеся стереотипы. Так что, знакомьтесь: следователь следственного отделения Кировского РОВД г.Саратова, старший лейтенант юстиции Инна Лещенко.
—Инна Михайловна, для начала—стандартный вопрос: сколько лет работаете следователем? Сколько преступлений за это время раскрыли?
—Работаю четыре с половиной года. А дела мы раскрываем совместно с оперативниками. Потом направляем в суд. За год получается примерно 35 раскрытых преступлений. Значит, у меня за годы работы уже не менее 150 раскрытых преступлений.
—Женщина, по природе своей, существо сострадальное. Как вам пришло в голову переломить женскую сущность, выбрать себе карающую профессию?
—Никакого переломления не было. Я в милицию пришла по направлению из Центра занятости. Особенности этой работы я тогда плохо представляла. Обещали много всего хорошего. Вот и согласилась. Тем более что у меня даже два юридических образования: техникум и институт.
—Что вам больше всего не понравилось в этой работе?
—Сама система. Дикое количество работы. Не только у меня. У всех сотрудников милиции. Дежурства, тревоги. Свободного времени нет вообще. Грязь поначалу шокировала. Ведь у задержанных бывает такой букет болезней... И туберкулез, и чесотка. А коллеги у меня замечательные. Все наши сотрудники—хорошие люди.
—Вот, кстати, о хороших людях—сотрудниках. Газеты переполнены фактами избиения подследственных, иного давления для получения нужных показаний, коррумпированности правоохранительных органов. Как вы, следователь, относитесь к подобным методам работы?
—Я не исключаю, что такое бывает. Но очень часто задержанные просто выбирают такой способ защиты. Говорят, что их избивали, вышибали показания. Таким образом они рассчитывают на переквалифицирование статьи, иные послабления. Многим адвокаты напрямую советуют так поступать.
—В вашей практике были подобные инциденты? Вас когда-нибудь обвиняли в незаконном давлении на подследственного?
—Однажды меня вызывали в суд. Подследственный—молодой парень, лет 25-ти. Обвинялся в сбыте наркотических средств. Про физическое насилие с моей стороны он сочинять не стал, но утверждал, что я оказывала на него психологическое давление, обещала отпустить за соответствующие показания.
—Есть способ установить доподлинно, кто же прав: следователь или обвиняющий его подследственный?
—К нам подследственный поступает уже дав предварительные показания и пообщавшись с адвокатом. Какое я вообще после этого могу оказать на него воздействие? А что уж с ними до меня делают оперативники...
—Бывают случаи, когда приходит плачущая мама, просит помочь, а потом на суде обвиняет во взяточничестве?
—Со мной такого не было. А вообще вариант возможный.
—Скажите честно, мам жалко?
—У меня дела по наркотикам. Все наркоманы в основном молодые. Родителей жалко больше, чем этих детей. У меня женщины, узнав, что ребенок попал в СИЗО, прямо в кабинете в обморок падали. Я стараюсь помочь. Свидания с детьми организовать, передачку.
—С наркоманией вы сталкиваетесь ежедневно. У вас не возникает ощущения, что наша так называемая борьба с наркоманией—это бесконечное отрубание хвостов? Ловят и сажают детей, которых надо лечить, а не судить. А корень зла не исчезает. С чего, на ваш взгляд, надо начинать в борьбе с наркоманией?
—Уж, конечно, не с применения уголовного наказания. Наркоманов лечить надо. Уровень жизни населения должен наконец повыситься. Детей надо чем-то занимать. В основном наркоманы—это те, кто на улице от безделья маялся. Развлечения сегодня все платные. У родителей нет возможности платить. Дома эти ребята ничего хорошего не видят. Кто-то оказался в компании постарше, предложили попробовать наркотики—и все. Родители сделать ничего не могут. Классические родители молодого наркомана сегодня выглядят примерно так. Мать—продавщица, работает на хозяина. Отец—алкоголик. Либо грузчик, либо вообще не работает.
Попадаются дети и из нормальных, обеспеченных семей. Но пока это редкость.У стандартного наркомана очень низкий уровень образования, культуры. Вот с этого и надо начинать. А ловим мы их бесполезно. Ну, получит он полгода содержания под стражей, отсидит. Выйдет озлобленным, окончательно настроенным против общества. Бросает наркотики после выхода из СИЗО в лучшем случае один из десяти.
—Хоть один подследственный был умнее вас? Кому-то удалось вас переиграть?
—Я тогда работала в своем родном Вольске. Сбыт наркотиков в то время еще считался экзотическим преступлением. Потрясающий был подследственный. Сбыт наркотиков он наладил очень грамотно. За ним полгода ходили, а подступиться не могли. У него была специальная система оповещания. Ему сигналы подавали со всей округи. И свою защиту он выстраивал мастерски. Сам, без адвоката. Использовал право не давать против себя никаких показаний. Уже ознакомившись с делом, стал выдвигать версии, которые крайне сложно опровергнуть. Изъятые деньги объяснял возвращением долга и тут же предъявлял свидетелей.
—Осталось ли у вас после какого-нибудь дела чувство вины перед обвиняемым?
—Нет. С одной стороны, бывает жалко человека. А потом устаешь от вранья. Ведь наркоманы врут так, что сами начинают верить в свою ложь. Невозможно видеть, как они относятся к своим несчастным родителям. В процессе общения видишь, что у этих людей за душой ничего нет. Они адвокатам хамят так же, как мне и родителям.
—Помните нашумевшую историю женщины-следователя, которая влюбилась в подследственного и пыталась организовать ему побег? Даже фильм такой был снят с Мариной Нееловой и Александром Абдуловым в главных ролях. Вам когда-нибудь попадался подследственный, в которого можно было влюбиться?
—Ни разу. Хотя и в Саратове была похожая история. Женщина-следователь вела дело по факту неосторожного убийства. Потом оказалось, что в действиях подследственного было превышение пределов самообороны. Следствие длилось около года. Мужчину в итоге оправдали. Следователь вышла за него замуж. Правда, ей пришлось сменить работу. Но в мой контингент влюбиться невозможно.
—С кем вам легче работать: с мужчинами или с женщинами?
—С женщинами проще. Я их лучше чувствую, понимаю, вранье распознаю сразу. К рецидивам, как правило, более склонны мужчины. Причем обычно идет повтор одних и тех же преступлений.
—Наличие детей как-то удерживает женщин от совершения преступлений?
—Наоборот. В этом месяце я направила дело в суд. Три обвиняемых за сбыт наркотиков—молодые женщины. У всех малолетние дети. Так они объясняли, что занялись сбытом наркотиков ради детей. Кормить-то их надо, а на работу не устроишься.
В основном дети потом повторяют судьбу таких матерей. И выхода я не вижу. Оставлять ребенка без матери—плохо, и оставлять с такой матерью—тоже плохо. И родственникам эти дети тоже обычно не нужны.
—Наша правоохранительная система огромна, а количество преступлений не уменьшается. Почему?
—Все надо изменить в нашей системе. Вот сейчас срок расследования дела—два месяца. Дела-то разные. На одно недели хватит, а другое никак за два месяца не успеешь. Очень много бумаг, половина из которых реально не нужна. А мы печатаем на машинке по три раза одно и то же.
От момента возбуждения дела до суда проходит не менее трех месяцев. За это время свидетели все забывают, а им положено три раза одно и то же рассказывать: оперативнику, следователю, суду. Кому захочется столько времени терять? Упростить надо систему. Пусть будет как на Западе. Сразу предварительное заседание суда, свидетель дает показания и все.
Давным-давно все поняли, что задержание за приобретение и хранение наркотиков ничего не дает. Год ведутся разговоры об отмене первой части 228 статьи УК. Неужели нельзя принять наконец решение? Наркоманов надо на принудительное лечение направлять, а не в СИЗО держать.
—Сколь охотно наши сограждане свидетельствуют против ближних своих?
—Очень неохотно. Просто рассказать—пожалуйста. А давать показания под запись не хотят, боятся.
—У нас существует хоть какая-то система защиты свидетелей?
—Практически нет. Бывают случаи, когда я понимаю свидетеля. Как я его защищу, если на свободе остались друзья задержанного? Ну, скажу я участковому, только что это даст?
—Нет соблазна сменить профессию, уйти, например, в адвокаты? Оплата приличная, форму носить не надо.
—В адвокаты не хочу. У меня такое ощущение, что в Саратове сегодня каждый второй—адвокат. Форму ношу редко. Только на суточных дежурствах и во время тревоги. Но вне нашей системы я себя уже не представляю.
—Родители гордятся, что у них дочь—следователь?
—Они удивляются, почему я целыми днями на работе, и почему мне так мало платят. Мой папа—летчик-истребитель в отставке. Так у него пенсия больше, чем у меня зарплата.
—Когда у вас будет взрослая дочь, пустите ее в следователи?
—Ни за что.
