Ежедневный номер

КАК НИКОЛАЙ ГАВРИЛОВИЧ ШУБУ ЗА ДАМУ ПРИНЯЛ

В «СВ» пришло письмо из далекого Вилюйска—города в Якутии, где когда-то отбывал свою знаменитую ссылку Н.Г.Чернышевский. Автор—Николай Баишев—рассказал удивительную историю. Оказывается в Якутии бытует легенда о том, что Н.Г.Чернышевский прижил с местной женщиной-якуткой внебрачного сына. Зафиксирован же был факт, когда он исчезал на три дня, несмотря на то, что был охраняем жандармами. Николай Баишев даже нашел семью, которая претендует на родство с великим демократом. В качестве экспертов мы привлекли авторитетных знатоков жизни Николая Гавриловича из его музея в Саратове. Директор дома-усадьбы Галина Платоновна Муренина не без иронии читала письмо из Вилюйска, была чуть смущена, но в конце концов дала понять, что все мы люди, независимо от времени, в котором живем, и от политических взглядов... Письмо из Вилюйска теперь пополнило фонды музея, а как продолжение темы в эти дни празднования очередной—172-й годовщины рождения Н.Г.Чернышевского—наша публикация.

Однажды ко мне обратились с просьбой вспомнить курьезные, анекдотичные случаи из жизни Николая Гавриловича Чернышевского. Мысль показалась мне интересной; снять с хорошего человека бронзоволикость, рассказать—какой след оставил великий демократ в умах и сердцах своих современников, людей, сколько-нибудь знавших его. Думается, что настоящим призванием Николая Гавриловича Чернышевского была профессура. Он был бы, вероятно, идеальным профессором. Каракозовец Петр Николаев в «Личных воспоминаниях о Чернышевском» писал: «Мне приходилось встречать многих очень остроумных и красноречивых литераторов, ученых, просто образованных людей, но такого разговорщика, каким был Николай Гаврилович, я не встречал ни раньше, ни позже. Случалось просиживать с ним часов по пяти подряд и разговор не умолкал ни на минуту. Это был блестящий фейерверк идей и образов. Раз, например, мы говорили с ним о присоединении одной страны к большому государству, и я высказал ту мысль, что для народа-то этой присоединенной страны, пожалуй, и выгоднее не иметь своего национального правительства, что дело демократии только выиграет от этого присоединения. «Так-то оно так,—ответил Николай Гаврилович,—только, видите, в чем дело. Вы, например, в огороде копаетесь... И свиньи в огород лазят, и вы в них палками кидаете. А как вы думаете, когда у вас легче на душе бывает, когда вы с меньшим озлоблением палкой кидаете: тогда ли, когда своя свинья в огород лезет, или тогда, когда чужая?» так был жив образ, высказанный Чернышевским, что пришлось подумать и об этом вопросе, по-видимому, уже решенном для меня».

Чернышевский в разговоре любил пошутить, с добродушной иронией относился ко всему, что выходило за рамки его представлений об обыденной жизни, мог разыграть собеседника так, что было непонятно, шутит он или говорит всерьез, в особенности, если предмет разговор касался лично его. Товарищам по каторге он рассказывал, как, живя в Петербурге, вздумал помочь дворнику внести дрова на пятый этаж и так ловко помог, что рассыпал всю вязанку, за что и получил надлежащее возмездие в форме крепких слов. Политзаключенный всякий раз вспоминал этого дворника, когда нужно было «отделаться» от помощи «стержня добродетели» (так шутливо называли они Николая Гавриловича). Неловкость в житейских делах его была феноменальной. Отчасти это происходило от большой близорукости. Авдотья Яковлевна Панаева вспоминала, как однажды, придя в редакцию «Современника», Чернышевский вежливо раскланялся с ее шубой, лежащей на стуле, приняв шубу за знатную даму, а в другой раз, сидя на диване, нежно гладил ее муфту, думая, что это кошка. Разумеется, много шло и от характера, унаследованного от матушки Евгении Егоровны. Эту особенность семейного характера отмечал сосланный в Саратов по делу о Кирилло-Мефодьевском братстве историк Николай Иванович Костомаров, близко знавший семью Чернышевских и сам « пострадавший» от острослова-приятеля. Явившись однажды к Чернышевским с поздравлением по случаю Светлого воскресенья, Костомаров поднялся по крутой и узкой лестнице в мезонин, где жил Николай Гаврилович, с радостным возгласом «Христос Воскрес», а в ответ услышал спокойное: «Это еще надо доказать». Ошарашенный профессор скатился с лестницы и долго «дулся». Николай Алексеевич Некрасов писал Добронравову: «Николай Гаврилович все такой же шутник. На днях говорил с ним об моих стихах и сказал, что чувствую и отныне буду писать только для «Свистка». А он мне на это: да, это бывает. Вот Гете одно время вообразил, что ему следует перекладывать учение мысли в стихи—и ничего больше не делал.—Это было сказано с добродушием, к которому способен только Николай Г аврилович. Нельзя его не любить...» А сам Добролюбов записал в «Дневнике», как в январе 1857 г. он пришел к Чернышевскому за рукописью и попал не в урочный час—Ольга Сократовна в этот день поутру родила сына. Чернышевский был тревожно настроен, но при всем том не удержался от шутки: «...велик очень ребенок. Этакий парнище (и он показал какой) и кричит басом». Я не мог не расхохотаться, а он ничего...»

Не утратил этой манеры Николай Гаврилович и в Вилюйском остроге, когда положение его, казалось, было настолько скверно, что хуже и быть не могло. После неудавшейся попытки Мышкина увезти Чернышевского из Вилюйска явился военный караул в остроге, и ссыльного поселенца с полгода не выпускали за ворота. Потом выпустили, но, когда он отправлялся куда-либо по городу, за ним следовал издали жандарм или казак, глядел, куда он заходит, и ждал его выхода. Чернышевский решил однажды подшутить над своим спутником. Подобрав полы своего длинного мехового халата, он бросился бежать в тайгу, виляя между деревьями. Казак, преодолев минутное остолбенение, путаясь в амуниции, ринулся за своим подопечным с громким криком: «Николай Гаврилович: куда же вы?!!» Так продолжалось, пока оба не устали. Бежать, собственно, было некуда. В якутской тайге природа создала идеальное место для заточения, людям оставалось только чуть-чуть подправить это совершенство. Непроходимые леса, болота, суровый климат не оставляли надежд на спасение. Был такой случай в сибирской жизни Чернышевского. Для гигиены и от нечего делать пристрастился Николай Гаврилович к грибной охоте, и хотя грибником был плохим (брал все подряд и по большой части червивые), времени за этим занятием проводил много, уходил далеко в тайгу, и однажды ушел так далеко, что заблудился. Нашли его на второй день, голодного и обессилевшего, а по Вилюйску уже ходили тайные слухи—бежал. Не бежал, и не хотел бежать, понимал бессмысленность этого предприятия. Освободился в 1883 году по Высочайшему повелению, выданному в награду партии «Народной воли» за примерное поведение во время коронации нового царя Александра III (прежний, Александр II, был убит народовольцами). Отправляли Чернышевского из ссылки с большими предосторожностями, возок отбыл из Вилюйска в 4 часа вместо 12 пополудни, назначенных для проводов. Владимиру Короленко рассказали курьезный эпизод, связанный с этим «секретом полишинеля», каким окружали отъезд Чернышевского из Сибири. Об освобождении было известно всей России из газет. «За несколько часов до выезда Чернышевского по Лене из Якутска отправилась почта. Почтальон, как и все в городе, конечно, знал, что Чернышевский поедет вслед за ним, и, желая поусердствовать, предупреждал всех смотрителей. Таким образом, подъезжая к станции в лодке, небольшой отряд с важным пересыльным заставал уже на берегу готовыми новую лодку, лошадей для лямки и ямщиков в парадных (по возможности) костюмах. Это, наконец, обратило на себя внимание жандарма... —Что за черт,—удивлялся он.—Откуда вы знаете, что будем?—От почтальона такого-то. Приезжал с почтой и говорит: «Готовьтесь, Чернышевского везут». Жандарм усмотрел в усердии почтальона разоблачение государственной тайны, и тот потерял место. Не было принято во внимание и то, что почтальон оказывал жандармам действенную услугу, так как по всей Лене их ждали на берегу готовые лодки, лошади и ямщики.

А сам Чернышевский был озабочен в это время тем, как бы рассчитаться с якутским губернатором, завтрак у которого он принял за любезность, и только потом, когда ему не позволили в Якутске остановиться отдохнуть, понял истинную цену этой любезности и огорошил жандармов просьбой: «Надо бы хоть к губернатору-то вернуться. Рубль, что ли, ему за завтрак отдать»...

Галина МУРЕНИНА, директор дома-усадьбы Н. Г. Чернышевского