Ежедневный номер

КАК БЫЛО СЫТО, ПЬЯНО, ВЕСЕЛО!

Тихо и однообразно текла жизнь саратовцев до середины XVIII столетия. Лишь редкие остановки в городе гусарских полков, да выборы должностных лиц вносили в нее некоторое оживление. Но уже в последней трети этого века с объявлением Саратова центром обширной губернии возросшее население ее проявляет все больший интерес к массовым развлечениям и зрелищам.

В помещичьих домах и усадьбах даются любительские представления, балы и концерты, а на ярмарках и площадях все больше собирается охотников подивиться искусству бродячих фигляров. Фиглярами тогда называли разного рода скоморохов, раешников, балаганных артистов, развлекавших народ. «В Саратове исстари заведено,—замечает местный старожил К.П. Попов,—в неделю Пасхи устраивать для удовольствия жителей качели на Театральной площади, палатки, столики для распродажи разных закусок, сладостей и балаганы для фигляров. Любители удовольствий сходились сюда в большом числе в праздничных нарядах, чтобы повеселиться и покататься на качелях, это продолжалось каждый день. Часов с 11 и до заката солнца народ здесь толпился, любуясь на шутки и разговоры фигляров. Кроме того, сюда выезжали охотники до лошадей: казаки, мещане, преимущественно из мясников, на скачки; держали между собою пари о быстроте своих коней, перегоняли один другого, были из них и такие удальцы, которым бросали на землю платки, мелкие серебряные деньги и рубли. Они на всем скаку их схватывали с земли и все поднятое, конечно, доставалось им. Делалось по договору, если кто брошенную монету не схватил, то за это должен отвечать такою же монетою».

Немало азартных игр на деньги существовало у саратовской голытьбы. «У меня было особое развлечение,—признавался впоследствии писатель, артист, человек незаурядной судьбы В.А. Гиляровский.—Далеко за городом под Лысой горой были пустыри оврагов, населенных летом галаховцами, перекочевавшими из ночлежного дома Галахова на эту свою летнюю дачу. Здесь целый день кипела игра в орлянку. Пьянство, скандалы, драки. Играли и эти оборванцы, и бурлаки, и грузчики, а по воскресенью шли толпами разные служащие из города и обители «Тараканьих выползов», этой бедняцкой окраины города. По воскресеньям, если посмотреть с горки, всюду шевелятся круглые топлы орлянщиков. То они наклоняются одновременно все к земле—ставят деньги в круг или получают выигрыш, то смотря в небо, задрав головы, следя за полетом брошенного метчиком пятака и стремительно бросаются в сторону, где хлопнулся о землю пятак. Если выпал орел, то метчик один наклоняется и загребает все деньги, а остальные готовят новые ставки, кладут новые стопки серебра или медяков, причем серебро кладется сверху, чтобы снизу было видно, сколько денег. Метчик оглядывает кучки и, если ему не по силам, просит часть снять, а если хватает в кармане денег на расплату, заявляет: «Еду за все»! Плюнет на орла (примета такая) потрет его о подошву сапога, чтобы блестел ярче, и запустит умелою рукою крутящийся с визгом в воздухе пятак чуть видно, а публика опять головы кверху. Дождя просят!—острят неиграющие любители.

Вот я по старой бродяжной привычке любил ходить «дождя просить». Метал я ловко, и мне за эту метку охотно ставили: «без обману—игра на счастье». Но и обман бывал: были пятаки в Саратове, в остроге их один арестант работал, с пружиною внутри: как бы не хлопнулся, обязательно перевернется, орлом кверху упадет. Об этом слух уже был, и редкий метчик решится под Лысой горой таким пятаком метать. А пользуются им у незнающих пришлых мужиков, а если здесь заметят—разорвут на части тут же, что и бывало».

Драки или «кулачки», как их называли здесь, тоже были в старину любимым развлечением бурсаков, мещан, купцов и чиновников Саратова. Они поддерживали эти потехи просьбами у полиции, подарками в складчину, наймом бойцов и другими различными средствами. «Бывало понаедут купцы на тысячных рысаках,—вспоминал И.П. Горизонтов,—понавезут с собою разряженных и полупьяных кучеров с серьгами в левом ухе, и спуская их с козел в толпу, говорят: «С богом, Силантий—сокрушай». И Силантий бьется не на жизнь, а на смерть противу двух, троих, а то и пятерых таких же охотников под улюлюканье толпы.

Бывало, окровавленный семинарист, получив в драке еще один «фонарь» под глазом, приветствовался смачными восклицаниями публики, а герой Анкудим поился и кормился после схватки на общественный кошт. Подобных героев имели и содержали многие районы и улицы города. О них, об их нещадных боях, слагались эпические рассказы и легенды, передавшиеся из поколения в поколени е и восхищавшие слушателей подробностями драматических эпизодов. В этих боях будто бы появился и Никитушка Ломов—легендарный богатырь. Народная память и до сих пор хранит много рассказов о том, как он, будучи бурлаком, получал жалованье и пищу за пятерых, а работал за десятерых, как распалившись, разбрасывал огромные бревна, ломал железные кочерги и ломы, разносил прибрежные кабаки и притоны. Рассказывали, как богатырь Ломов останавливал тройку лошадей на всем скаку, впрягшись, тащил огромную подводу, в драке один сдерживал целую толпу «тулупников».

Тулупниками прозывали наиболее воинственных жителей Тулупного переулка, который и сейчас, преобразовавшись в одноименную улицу, располагается недалеко от Волги. В прежние времена он был обиталищем «овчинников», швецов и скорняков, пошивающих зипуны, полушубки, шугаи, шапки, рукавицы и прочие меховые изделия. От этого переулка за версту несся тяжелый специфический кислый запах, признававшийся местными жителями целебным. «Э,—говорили они с гордостью,—с нашим душком нам бояться нечего: холера и та нос заворотит! Кроме этого, Тулупный переулок обладал и другими неоценимыми «достоинствами». Короткий и тесный, он сплошь был заселен кабаками, домами терпимости и прочими притонами народа пьяного и буйного». Здесь в кулачных боях стенка на стенку сходились представители различных районов и слоев населения. «Тулупники» против «кокуевцев», покровские против царицынских, приютские против белоглинских, бурлаки против городских, бурсаки против мещан... Наглые и дерзкие мещане часто обижали семинаристов, обзывая их «жеребьячим отродьем» или «кутьей». Те, не выдержав оскорблений, объединялись с бурлаками и жестоко карали своих обидчиков. Последние звали на помощь купеческих сынков и одолевали поповичей. Жутко бывало смотреть, рассказывал очевидец, когда на черную стенку бурлаков (они носили темные чепаны) стройными сомкнутыми рядами бросались бурсаки, а за ними, оглашая морозный воздух криком и свистом из подворотен выскочат «тулупники» и двинутся мещане. Крики и свист сразу затихнут, когда противники сойдутся вплотную и на мгновение наступит страшная, могильная тишина, до первого рокового удара. Но вот он нанесен под дикий вопль нападающего и тогда толпа разом оживет, зашумит, заорет, замашет руками и наступит «настоящее вавилонское столпотворение». Лишь видно, как огромный, отчаянный бурлачина, выделяясь из толпы, наносит пушечные удары «заскорузлым кулачищем» по скулам и ребрам своих противников. И сокрушает их. А какой-нибудь испугавшийся купчик пустится наутек, подбирая полы своей лисьей шубы. Задолго до окончания потасовки раненые и изувеченные драчуны выбирались из толпы и шли лечиться в ближайшую подворотню. —Приложи снегу-то, натолкай его в ноздри,—советовали сердобольные зрители бойцу с разбитым и вспухшим носом. —Толкал—не лезет! Пойду, выпью лучше,—отвечал побитый и направлялся в ближайший шинок. Между тем, бой постепенно стихал в присутствии подоспевших полицейских. Они бессильны были разом прекратить побоище, да и не хотели этого делать, ценя древнерусскую забаву. Со временем она сама затихала, усмирялась, пока почти совсем не исчезла на саратовской земле.

Вячеслав Дьяконов