<<< Вернуться

Дети депортации помнят и знают, откуда они родом

Беспристрастное время отсчитывает одиннадцатый год трагедии, разыгравшейся на отторгнутой исторической родине ингушей. Большое количество людей враз было выброшено из своих домов и за борт судьбы. Что с ними сталось, очень мало кого волновало в этом огромном мире. А они выживали, кто как может и, несмотря на все удары, которые на них обрушиваются, вместе со всеми приветствуют жизнь.

Городок беженцев в Майском со стороны являет собой до боли неприглядную картину. Но едва ты войдешь в этот городок, боль отступает, когда видишь, что здесь, как в любом населенном пункте, беззаботно играет ребятня. У них нет никаких приспособлений для игр, но они умеют обходиться без этого. У этих ребятишек есть главное, что движет нашим миром - желание. Желание играть, учиться, жить.

Те, кому меньше десяти, понятно, родились в изгнании. Историческая родина присутствует в их крови, но не в памяти. Но все они, равно как их старшие браться и сестры, знают, откуда они родом, знают, что живут они здесь временно, что вагончик - это не дом, что на своей родине у них, как у всех людей, обязательно будет свой дом. Если вы спросите у любого ребенка: "Откуда ты?" - он никогда не покажет вам на вагончик, а ответит: "Я из Чернореченского, или Южного", - и т.д. И это несмотря на то, что родился он здесь и никогда еще в этом Чернореченском или Южном не был. Зато уверен, что будет. Разве у ребенка отнимешь уверенность, что завтра будет новый день?! Он вас попросту не поймет.

Среди группы моих новых друзей Мурат Котиев оказался старше всех. Все, что он помнит об отчем доме, так это то, что то, что он, этот дом, был большой (в детстве все кажется большим). И помнит белую дверь, держась за которую он частенько почему-то плакал. Я осторожно задавала ему вопрос за вопросом, пытаясь выяснить, запечатлелись ли в детской памяти те ноябрьские дни, и понимает ли он, почему живет в вагончике на отшибе, а не в просторном доме, как его сотоварищи по школьной скамье.

- Я помню, как мы с мамой сначала шли, а потом ехали в автобусе. На наш автобус прямо спереди двигались танки. Люди кричали. Что-то жужжало, свистело. Автобус куда-то скатился. Нам сказали, что мы вышли и куда-то побежали.

- Ты тоже побежал или мама несла тебя на руках?

- Меня мама несла. Я был в тапочках.

- Почему в тапочках? Ведь это было в ноябре.

- А тепло было. Солнце ярко светило. Потом мы зашли в чей-то двор. Помню, как я стоял озирался вокруг. А все люди вокруг сильно плакали.

- А ты плакал?

- И я плакал.

- А отчего, ты помнишь?

- Я испугался.

- А еще что-нибудь запомнил?

- В автобусе был мальчик примерно моего возраста. Ему в ногу пуля попала.

- Скажи, Мурат, жизнь в вагончике - это вообще приемлемо? Это нормально для человека - жить в таких условиях?

- Я бы не хотел так жить. У человека должен быть свой дом.

У Мурата три братика и шестимесячная сестренка. Трое из них родились в Ингушетии. Я поинтересовалась у матери Мурата, не страшно ли ей было рожать в вагончике.

- Жить ведь надо, куда бы и как бы тебя ни бросало. А что за жизнь без детей!

Этой женщине повезло с мужем. Он, в отличие от некоторых своих сверстников, понимает и принимает ответственность за свою семью. Дети этой семьи одеты, обуты, накормлены, ухожены. Родители прилагают все усилия, чтобы максимально противостоять тому ущербу, который так щедро обрушило на их едва родившихся и еще не родившихся детей государство.

- Мы с мужем живем для своих детей и трудимся ради их блага. И, слава Богу, у нас это получается. Жить можно.

Вы слышите, дети депортации: жить можно!

М. КОДЗОЕВА

• Гость5892