<<< Назад


Наутро к бюро пропусков группами и поодиночке подходили мои земляки. Лейтенант в синей фуражке встречал всех одной и той же фразой:
- По коридору налево в зал.

Легкой походкой горца прошел пожилой подполковник с седеющими усами. На груди его в несколько рядов ордена и медали. Он сел впереди меня и приветливо заговорил со своим соседом, молодым солдатом.

- Кто это? - спросил я Рамазанова.
- Подполковник Зауров.

Так вот при каких обстоятельствах довелось мне увидеть легендарного Заурова! Сам Серго направил его, героя Гражданской войны в школу красных командиров. На фронте мы, горцы, с гордостью слушали рассказы о боевых делах его полка.

Легкий шум в зале сменился напряженной тишиной - в дверях показался майор в синей фуражке, за ним с папкой в руке шел капитан. Подойдя к столу, майор некоторое время в упор разглядывал каждого из нас, как будто старался запомнить навсегда.

- Сегодня вы будете направлены к месту постоянного жительства, - начал он, наконец, монотонным голосом. -Направления уже выпи саны. Сейчас капитан раздаст их вам. Прибыв на место, предъявите направление в спецкомендатуре. Вас поставят на учет, определят на работу, объяснят, что вам делать дальше, - майор сделал паузу и еще раз оглядел зал: - У кого есть вопросы?

Я не мог понять ничего. Какие спецкомендатуры?

Пошарив глазами по рядам, майор продолжал:
- Бывший подполковник Зауров, вам пока разрешено остаться в городе. На учет в спецкомендатуре вам нужно встать сегодня же.
- Прежде всего мне надо съездить за семьей, - поднялся Зауров. - Она эвакуирована из Харькова на Урал.

По лицу майора скользнула легкая усмешка:
- Семью вызовете письмом. Без разрешения коменданта ни один спецпереселенец не имеет права выезжать из города.

Я не видел лица Заурова, он стоял ко мне спиной, но сколько она рассказала мне о том, что творилось в его душе! Стройная и прямая, с развернутыми плечами, она словно надломилась. Крепкие плечи опали. Зауров медленно упал на стул.

Порывисто вскочил мой вчерашний знакомец старший лейтенант.
- Товарищ майор, я окончил военное училище, стал офицером, чтобы навсегда остаться в рядах Красной Армии. Почему я...
- Вы освобождены от воинской повинности, - перебил его майор.- Таково решение правительства. Будете жить и работать там, куда вас определят. - И еще раз окинув глазами зал, направился к выходу.

Рамазанов бросился вслед за ним.
- Вы должны меня выслушать, товарищ майор! Я артист, окончил театральный институт...
- Ну и что же? - бросил на ходу майор. - Теперь вам придется менять специальность, - и тоном человека, которому надоело повторяться, сказал: - Поедете туда, куда вас направят.

Капитан начал вызывать нас по списку и раздавать направления. Рамазанов и я попали в один колхоз.

- К месту назначения прибыть в 12 часов завтрашнего дня. Опоздавшие будут отданы под суд, - капитан сумел произнести эти слова без всякого выражения, тоном, каким на станциях объявляют время прибытия и убытия поездов.

Я подошел к столу:
- Объясните, как нам найти наши семьи?
- Вопросами розыска занимается спецкомендатура, - ответил капитан скороговоркой...

- Ты знаешь, как это называется? - бушевал Рамазанов, когда мы собрались в нашей комнате на ночлег. - Это называется произвол.

Он то метался по комнате, то, уронив голову на руки, подолгу сидел молча.
- Скажите, в чем моя вина? - как в бреду спрашивал он. - Отца моего убили деникинцы... Вырос я в детдоме... Институт, театр... Война. Начал рядовым, дослужился до капитана... Что плохого я сделал за свою жизнь? Где моя жена, дети?

Все мы были в том же состоянии - полная сумятица в голове, боль в сердце. Безжалостная, злая сила, исковеркавшая нашу жизнь, не имела для нас в ту пору ни имени, ни облика...

Колхоз куда мы попали, был в 60 километрах от Алма-Аты. В низеньком домике под соломенной крышей размещалась спецкомендатура. Жарко пылал в печи саксаул, за столом против двери сидел человек с сержантскими погонами, такой маленький, что его трудно было принять всерьез. На крохотном, не больше кулака лице пылал большой нос. "А ты не дурак выпить", - сразу понял я.

- По-моему, он у него приклеенный. Хочешь, проверю? - серьезно сказал по-чеченски Рамазанов. Мы рассмеялись. Человечек: выпрямился на своей табуретке и строго спросил:
- Чего смеетесь? Кто такие?

Мы предъявили ему свои бумаги. Над головой сержанта висел портрет Сталина, по бокам - портреты Берии и Молотова. Под портретами в рамке висело Постановление о спецпереселенцах. Я подошел ближе и прочел подпись "В.Молотов". "Может ли Сталин не знать, что делает Молотов?" От этой мысли мне стало страшно. Рушилось то, во что я безоговорочно верил с детства.

- Изучаете Постановление? - одобрительно хмыкнул сержант. - Изучайте, изучайте, это полезно.
- Большого ума для составления этого документа не понадобилось, - как бы про себя, ни к кому не обращаясь, проговорил Рамазанов.

Заплывшие глазки сержанта сузились, как у кошки, углядевшей мышь:
- Так, так. Значит, ты не одобряешь постановление правительства? Значит, по-твоему, "правительство неумное"?
- Вряд ли мне удастся вам что-нибудь объяснить, сержант, - не скрывая насмешки, ответил Рамазанов. - Чтобы мотор работал, требуется смазка, а ее-то, - он постучал пальцем по лбу, - у вас явно не хватает.
- Эй, ты! - сержант стукнул кулаком по столу. - Не забывайся!
Рамазанов побледнел:
- Забываетесь вы, сержант. Здесь не написано, что вы имеете право говорить мне "ты", - дрожа от гнева, он двинулся на сержанта.
- Что за шум, а драки нет! - раздался за моей спиной приятный голос. Я оглянулся - в дверях стоял высокий, худой, как мальчишка, человек лет 28. Левый пустой рукав шинели был заправлен за пояс, большие светлые глаза смотрели с веселой насмешкой.
- Сержант Муха, ты опять шумишь? - спросил он, протягивая всем нам по очереди свою единственную руку. - Давайте знакомиться - председатель здешнего колхоза Царапин Тимофей Васильевич. А ты, сержант, усади нас. Мне надо с людьми поговорить.

Муха смотрел на вошедшего глазами ластящегося к хозяину щенка. Важность с него как ветром сдуло. "Уважает он его или боится?"-подумал я. Старательно, будто он дело делал, расставил сержант табуретки, и мы уселись вокруг Тимофея Васильевича.

- Работаю я здесь уже второй год, - начал Царапин, - откуда при был, сами догадаетесь, - показал он на пустой рукав. - Места неплохие, жить можно, только с людьми трудно. Работать в колхозе некому: остались одни женщины да дети. Прислали ваших земляков, тяжко им здесь. Климат непривычный, голодно, а приехали они, сами знаете, налегке. Местные стараются им помочь, да что у них самих-то есть? Все взяла война. Теперь колхоз рассчитывает на вас, фронтовиков... Вы, ребята, духом не падайте, - добавил он тихо - работать во время войны в колхозе - тоже подвиг.

Мы поняли все, о чем не договаривал Тимофей Васильевич. Искренность и простота сразу расположили нас к нему. Сержант Муха забрал у нас документы и, деловито сопя, выписал каждому удостоверение переселенца. Тушью в нем было выведено: "Выезд за пределы села запрещается". "Трудно будет стереть", - подумал я. Отныне нашей судьбой распоряжался красноносый сержант Муха. Об этом напоминали нам его начальственные окрики, выданное им удостоверение, постановление, скрепленное подписью Молотова...

Далее >>>

• Гость5892