<<< Назад


Прошло три месяца с тех пор, как мы приехали в колхоз. Я работал в кузнице молотобойцем, Рамазанова направили вначале в контору секретарем, но он сбежал оттуда через неделю.

- Что я, барышня, что ли, пером скрипеть? - отвечал он на наши уговоры, что там ему будет легче. - Мужиков не хватает, а они меня в контору посадили. Пусть меня назначат возить сено с гор.

Всю зиму, а она была в тот год суровая, выезжал Рамазанов с рассветом, а возвращался поздно ночью. Я видел, как ему трудно, но он умел скрыть недомогание и усталость за веселой шуткой - недаром он был артистом.

- Были в моем репертуаре монологи, были в моем лексиконе боевые команды, теперь он обогатился бессмертным "цоб-цобе!", - шутил он.

Поселились мы с ним вместе у Полины Михайловны, женщины лет 55. Незадолго до войны она потеряла мужа, единственный ее сын был на фронте. Не встреться нам эта простая добрая женщина, вряд ли мы пережили бы голодную вьюжную зиму. Чуть свет уходила она в поле собирать из-под снега колосья, терпеливо перемалывала их на ручной мельнице и, когда мы, замерзшие, падая от усталости, возвращались с работы, на столе дымилась горячая каша или - уже настоящий праздник! - сладковатая мороженая картошка.

- Ешьте, дети, ешьте, - заботливо подкладывала нам Полина Михайловна, - может, и мой сын попал в беду на чужой стороне. Дай бог, чтобы его накормила чья-нибудь мать.

Вера людей, что мы ни в чем не виноваты, было самым нужным и дорогим для нас в ту пору. Жизнь наша под крылом Полины Михайловны была бы сносной, если бы не зуд, еженощно одолевавший Муху, напоминать нам, что мы целиком в его власти. Подвыпив, Муха, являлся к нам чуть ли не каждую ночь с проверкой. В ту памятную ночь Муха вошел без стука, сдвинув на затылок фуражку, уселся посреди комнаты на табуретку. В комнате противно запахло водочным перегаром.

- Зачем пожаловал? - приподнялся на постели Рамазанов.
- Проверочка.
- Ты же был вчера?
- Был вчера, пришел сегодня.

Полина Михайловна свесила с печи седую голову:
- Сынок, - сказала он миролюбиво, - они же люди. С утра до вечера на работе, дай им хоть ночью отдохнуть.

- Люди мне тоже, - презрительно процедил Муха, не глядя в ее сторону. - Не нравится, что я прихожу, гони их с квартиры.
- Уходи, - сдавленным голосом проговорил Рамазанов.

Я видел, что он едва сдерживает себя. "Остановись!" - хотел я крикнуть ему, но не успел. Бросившись к Мухе, он смял его, как котенка. Мы с Полиной Михайловной с трудом оттащили от него Рамазанова. До утра я не спал, зная, что эта история кончится плохо.

Утром приехал спецкомендант района. Окинув нас взглядом, не обещающим ничего хорошего, он кивнул на перевязанную голову Мухи:
- Это вы вчера покушались на коменданта? - Голос у районного был сытый, свежевыбритые щеки лоснились. Муха шепнул ему что-то на ухо. - С жиру беситесь? Так отправим вас туда, куда Макар телят не гонял.

Участковый милиционер отвез нас в райцентр. "Не видать нам больше Полины Михайловны, - думал я, трясясь в кузове машины. -И с Тимофеем Васильевичем не попрощались. Нехорошо, все нехорошо.". На третий день, к моему великому удивлению, меня выпустили. Возле КПЗ ждала меня Полина Михайловна.

- А ты, верно, думал, сынок, нам уж и Мухи не осилить? - спросила она меня, как только мы вышли на дорогу, и лицо ее помолодело от лукавой улыбки. - Тимофей Васильевич, как я ему рассказала все, говорит: "Не горюй, Михайловна, привезу твоих квартирантов" - уехал в райком, выписав полпуда муки, да молока литров пять, чтобы я вам передачу свезла. А Муху он разделал под орех. Изверг, ты, говорит, вовсе человеческое подобие потерял! Посиживаешь, говорит, за столом, бумагу переводишь, а люди с утра до ночи работают, чтобы тебе чего поесть было. И ты же над ними измываешься. Покажи, говорит, постановление, что им по ночам спать нельзя. Тот только лопочет что-то невразумительное. Это он с вами грозен. А перед Тимофеем Васильевичем Муха - муха и есть.

Рамазанова продержали под арестом десять суток - ни суда, ни прокуратуры для этого не потребовалось. Вернулся же он сияющий, счастливый.
- Можно подумать, что ты из санатория, - удивился я.
Рамазанов вытащил из кармана какую-ту бумажку и помахал ею:
- Не было бы счастья, да несчастье помогло! Семья нашлась, пони маешь ты, семья! Жена писала, писала в Москву, пока не отыскала меня. Живет она в Акмолинске.

Я взял из его рук бумагу. Это было разрешение на выезд в Акмолинск. Весь вечер Полина Михайловна хлопотала, собирая его в дорогу.
- Не горюй, и тебе недолго ждать, - утешала она меня, - отыщешь и ты своих. А там и на родину вернетесь. А я к вам в гости приеду...

И от сердечной воркотни нашей приемной матери на душе становилось легче. На следующее утро мы провожали Рамазанова. Тимофей Васильевич дал ему лошадь доехать до станции, снабдил продуктами на дорогу, на прощанье обнял единственной рукой.
- Извини уж, если что не так - сам понимаешь, времена сложные. Авось доведется встретиться когда-нибудь при других обстоятельствах.
- Вы в это верите? - спросил Рамазанов.
- Верю, - твердо ответил Тимофей Васильевич.

Долго смотрел я вслед уезжающему товарищу. Вот он проехал деревню, свернул на дорогу, обогнул холм и исчез. Я остался один. Потянулись томительные, похожие один на другой дни, пустые вечера. Муха перестал являться по ночам - на меня он обращал мало внимания. Как-то мы столкнулись с ним возле кузницы.

- Ну как он, уехал? - спросил Муха, точно не зная об отъезде Рамазанова. - Его счастье, что ушел из моих рук. Я бы ему дал жизни. - И убежденный в том, что нагнал на меня страху, ушел важный, как петух.

Я смотрел ему вслед и невольно улыбался, вспоминая, как перепугался Муха в ту ночь.

Шли дни, прошел месяц, а от Рамазанова все не было вестей. Чего только не передумали мы с Полиной Михайловной, объясняя его молчание. Наконец, возвращаясь однажды с работы, я увидел спешащую мне навстречу Полину Михайловну. Запыхавшись от волнения, она вручила мне долгожданное письмо - первое за все время изгнания, весть от близких. Рамазанов сообщал, что отец мой находится под Акмолинском в селе Кийма. Как я бежал к сержанту Мухе с письмом Рамазанова, как надеялся, что он тут же выпишет мне разрешение на выезд! Но Муха только презрительно оттопырил губу, взглянув на письмо:
- Тоже мне документ - цидулка какого-то Рамазанова! - закричал он, багровея. - Не будет тебе разрешения, пока не придет подтверждения от спецкомендатуры, где состоит на учете твой отец. Подождешь,ничего с тобой не случится. - И явно подражая кому-то, был и у Мухи свой идеал, отчеканил: - У меня все!
- Послушайте, сержант, - сказал я, дрожащими руками складывая письмо, - у вас есть отец?

Муха удивленно шевельнул рыжими кустиками бровей:
- У меня? Ха-ха, сравнил! Да мой отец... - от возмущения он не находил слов.
- Что ваш отец?
- Мой отец, - Муха вспомнил, наконец, слышанное где-то выражение, - благонадежный гражданин. - Он помахал перед моим носом короткопалой рукой. - Чтобы никаких сравнений я больше не слышал!

Далее >>>

• Гость5892