<<< Назад


И я решил ехать к отцу, не ожидая разрешения спецкомендатуры. Решение бежать пришло мгновенно, и я уже знал, что ничто меня не остановит, иначе я поступить не мог. "Покориться Мухе, - думал я, шагая по пустой заснеженной улице, - это предать все, что мне дорого: отца, мать, выброшенных на старости из родного дома, своих друзей, светлые годы юности, забыть о чести, о человеческом достоинстве. Такие, как Муха, хотят, чтобы мы забыли, что мы люди, что мы мечтали, учились... Забыли, что у нас есть наши горы, наши песни! Не выйдет! - повторял я исступленно, - Не выйдет, Муха!"

Своими планами я поделился с Полиной Михайловной.
- А вдруг задержат? - спросила она дрогнувшим голосом.
- А вдруг не задержат? Почему меня обязательно должны задержать? Что, у меня на лбу написано, что я... - Я не договорил.
- Да ведь пропуск везде спрашивают, - пыталась образумить меня старушка.

Но вечером Полина Михайловна принялась латать мою одежонку.
- Никак вы меня в дорогу собираете, Полина Михайловна?
Она подняла на меня печальные глаза в густой сети морщин:
- Да разве тебя удержишь? - и добавила уже веселее: - Свет не без добрых людей, сынок, может, и обойдется.

Милая Полина Михайловна! Такие люди, как она, Тимофей Васильевич, сами того не ведая, вернули мне веру в добро и справедливость. А с этой верой уже ничего не страшно, даже с волчьим удостоверением в кармане.

На другой день старушка проводила меня до околицы... Три дня я трясся на третьей полке душного переполненного вагона. Старый проводник довез меня до Новосибирска. Когда я, прощаясь, протянул ему деньги, он сердито мотнул головой:
- Спрячь, самому пригодятся.

Много на свете добрых людей! Пробираясь сквозь вокзальную толпу, я жадно всматривался в лица измученных людей, и горькое чувство с новой силой захлестнуло сердце: насколько легче была бы наша жизнь, если бы не страшная власть, данная разновеликим ничтожным Мухам. Неожиданно в голову пришла мальчишеская мысль написать ему. Минуту спустя я сидел в тесном почтовом отделении вокзала и выводил издевательски четким почерком: "Тов. сержант Муха! Когда я вышел на дорогу, меня встретил райспецкомендант. На вопрос, куда я еду, я ответил, что еду по Вашему, сержант Муха, разрешению. Райспецкомендант поверил мне. Прошу Вас лично подтвердить, что это правда, ведь это так и есть. Разве бы я решился выехать без вашего разрешения? Со спецпереселенческим приветом..." Подумав, я добавил: "Извините, что письмо доплатное - издержался в дороге". Я развеселился, представив, как будет бесноваться Муха, читая его. А еще лучше, если бы письмо попало в руки его начальства.

Спецпереселенец мог голодать, болеть, умереть - за это никто не отвечал. Но если бы он исчез - тогда бы Муха наверняка распростился со своей должностью.

От Новосибирска до Челябинска я добрался воинским эшелоном. "Без билета, браток, путешествуешь?" - крикнули мне солдаты, заметив, как я мечусь от одного состава к другому, уламывая проводников. И едва я успел сказать: "Подвезите, ребята!" - как подхваченный крепкими руками, уже сидел в теплушке. Эх, солдатская жизнь-жестяночка, какой сладкой показалась она мне, когда я снова очутился среди едущих на фронт ребят. Поезд мчался без остановок мимо городов и деревень, ребятишки махали нам вслед руками, туманились слезами глаза женщин, и вся до капельки любовь, вся надежда страны была с нами. На время я почти забыл о своих горестях... Снова, казалось мне, вышел я победителем из поединка с сержантом Мухой.

На шестой день пути добрался я до станции Джалка. До Киймы, где находился мой отец, оставалось сто километров. Долго плутал в предрассветной мгле, увязая в снегу по колено, между базами и складами поселка в поисках оказии. На морозном сквозном ветру шинель топорщилась на мне колом, хрустел под солдатскими сапогами снег. Наконец, разыскал я базу киймовского колхоза. Возле саней, груженных зерном, стояла молодая женщина, ездовой.

- Отчего же, довезти можно, - ответила она мне, - только есть ли у вас разрешение туда ехать? Я сделал вид, что шарю в кармане.
- Ладно уж, пропуск - это ваша печаль, а вот в шинельке я вас живым не довезу. Берите тулуп.

Она усадила меня сзади себя, на свежее пахнущее сено.
- В Кийме ваших немало, - рассказывала женщина дорогой, - только очень трудно им. Приехали без вещей, без денег, без продуктов, а зима, как на грех, до сорока градусов доходит.

Сердце сжалось у меня от страшного предчувствия. Я спросил, не знает ли она таких-то.
- Не встречала, - ответила она и оглянулась на меня. - Да что ж я наговорила такого, что на тебе лица нет! Ты о плохом не думай, думай о хорошем. Горе оно нас без приглашения найдет.

Всю остальную дорогу я ехал молча, кутаясь в необъятный тулуп. Стокилометровый путь на волах в сорокоградусный мороз был бесконечным. Изредка откидывая воротник тулупа, видел я вокруг все ту I же неоглядную белую степь, производившую на меня, горца, странное впечатление. Снег переливался на солнце, и от этого блеска ломил, глаза. "Солнце светит, а не греет, зря у бога хлеб переводит", - вспомнил я цыганскую пословицу. На всем пути нам встретилось только одно село. Там мы и заночевали.

На другой день к вечеру один из моих спутников тряхнул меня за плечо:
- Вот и Кийма.

В холодном блеске зимнего солнца лежало перед нами затерявшееся в степях село. Над приземистыми домами вились дымки.
- Вон в том доме направо живут ваши, - указал мне человек, встреченный в центре села.

Я скинул тулуп, распрощался и, не чувствуя от волнения ни мороза, ни пронизывающего ветра, заторопился к дому. На полпути меня окликнули по-чеченски. Я обернулся и узнал соседа. Мы бросились друг к другу и молча обнялись.

- Ничего хорошего я тебе не сообщу, - сказал он, не дожидаясь вопросов. - Отец твой тяжело болен. Мать и сестренка умерли.

Все вокруг меня закачалось и поплыло, как в тумане. Казалось, огромная тяжесть навалилась и тянет, и тянет меня к земле. В детстве, заметив у меня на глазах слезы, отец говорил сурово:
- Горцы не плачут.
А мать, прижимая меня к коленям, утешала:
- Когда-нибудь он научится не плакать.

Сейчас я ждал слез как спасения. "Мама!" - хотел я крикнуть. - Ты видишь, мама, горцы разучились плакать!"
- Возьми себя в руки,- услышал я как сквозь сон, - твой отец ждет тебя...

Он лежал в чужом доме, среди чужих людей, такой непохожий на себя от истощения и пережитых страданий. С трудом различал я знакомые черты на желтом обострившемся лице. Я сидел рядом, ожидая от него слова, взгляда. Но глаза его беспокойно, с каким-то удивлением смотрели вокруг. Мой отец умирал. И все, что я мог сделать для него - это сидеть рядом. Наконец, он остановил блуждающий взгляд на мне, смотрел долго, пристально - узнал ли? - и вздохнув, навеки закрыл глаза.

- Не отчаивайся, сынок, - утешала меня хозяйка, пожилая русская женщина. - На все воля божья.

На второй день с утра до вечера я, сын хозяйки и несколько земляков рыли могилу. Ломы и топоры со звоном ударялись о мерзлую землю...

А на третий день в дом зашел человек от коменданта.
-Следуйте за мной,- сказал он.
В райспецкомендатуре меня ждал лейтенант.
- Документы! - из-под синей фуражки гвоздили меня два холодных глаза.

Я протянул справку от председателя колхоза. Лейтенант швырнул ее в корзину.
- Что ты прикидываешься дурачком? Где разрешение спецкомендатуры?
- Я приехал, узнав, где моя семья.
- Семья, семья! - передразнил меня лейтенант. - До чего вы все любите болтать. Я спрашиваю разрешение.
- Семьи нет, - ответил я. - Отец, мать, сестра - все умерли. Отца похоронил вчера.
- Так что же ты, воскрешать их приехал?

"Волчица тебя родила или женщина?" - чесался у меня язык, но я его прикусил.
Комендат достал из ящика чистый бланк. Жирными черными буквами на нем было отпечатано: "Постановление об аресте". Со стены на меня смотрел из золоченой рамки Сталин в мундире генералиссимуса. "На все воля божья" - вспомнил я слова хозяйки. И подумал: "Но здесь-то не божья, а Сталина воля". Лейтенант положил передо мною заполненный бланк:
- Распишись...

- Хотел ты мне рассказать о себе, - сказал генерал на прощанье Мухарбеку, - а рассказал о своем народе. В самых жестоких испытаниях сохранял он ясный ум и чистое сердце. Плохое не уживается в народе, а доброе, - генерал коснулся ордена на груди солдата, - доброе за ним не пропадает...

Перевод с ингушского Светланы АЛИЕВОЙ

• Гость5892