 |
Будет долго казаться зловещим скрип сапогов
Ирина ГОЛУБКОВА, Николай ЧЕРНЫШЕВ
Бессонница у меня теперь все чаще. И длинными ночами вновь и вновь я возвращаюсь к первым дням войны и все вспоминаю, вспоминаю
Дорога к дому
Наташа, Наташа, - будит меня мать, - вставай, пора!". Я наспех одеваюсь, беру котомку с какой-то едой, одежонкой, мать провожает меня на "кукушку" - так звали паровоз, который возил нас на Шарапову Охоту. И еду я в Тульскую область, в город Щекино, к тетке. До сих пор в толк не возьму, зачем матери понадобилось отправлять меня в такую даль, видимо, боялась прихода немцев в нашу деревню Старые Кузьменки. А вышло наоборот. Немцы вскоре оккупировали всю Тульскую область и пришлось мне два года горе мыкать в немецкой оккупации. Испытать и горе, и холод, и голод. Учиться мне, конечно, там было негде. Немцев видела постоянно, лютовали они сильно. Особенно, когда стали их отгонять от Москвы, огнем полыхали деревни, людей сгоняли в старые сараи и поджигали, мало кто мог спастись от их изуверств. Особенно тяжело было зимой, еды не было никакой, приходилось питаться картошкой, если удавалось кому из жителей вырастить ее и сохранить. Мы, конечно, ничего не знали о войне, где и как сражаются наши солдаты, радио не работало. Только на заборах иногда висели какие-то немецкие "указки" - как их тогда называли.
Помню, как сгоняли нас на площадь, мы слушали картавые слова и ничего не понимали, только после каждой фразы звучало: расстрел. Трудно ли было тогда? Неимоверно трудно, но спасала тесная солидарность людей. Делились последним куском, одеждой, согревали добрым словом. По соседству с нами жила медсестра, не помню ее имя, но помню, как лечила она меня какими-то травами, мазями, которые сама приготавливала. Не будь ее сочувствия и участия, выжила бы я тогда, не знаю.
Но пришло долгожданное освобождение. Радости нашей не было предела. Я подросла, мне было уже 13 лет. И так захотелось мне поехать домой, в деревню, что я стала просить родню отпустить меня, ведь за все годы оккупации мои родители не знали, что со мной, жива ли, здорова ли.
И поехала я обратно домой, в деревню. Денег на дорогу, конечно, не было. Со слезами упросила проводницу довести меня до Тулы. От Тулы добрые люди довезли до Москвы. Военное время, не все поезда тогда останавливались в Серпухове. Потом доехала я до Подольска, а от него шла по Симферопольскому шоссе пешком, шла долго, пока к вечеру военная полуторка не притормозила около меня. Я попросила шофера довезти меня до поворота дороги, над которой ворота парка. Тогда на Пролетарском повороте стояла высокая арка с надписью "Фабрика "Пролетарий". Была почти ночь, когда высадил он меня у какой-то деревни. Вижу, не там, где мне надо. Иду и горько плачу от усталости и страха, куда я заехала; от голода, не ела трое суток. В калитке показалась женщина: "Что ты плачешь, девочка?". "Да вот, - говорю, - заблудилась я, мне надо в Старые Кузьменки". "Не знаю, - говорит, - где это, заходи в дом, поешь, ложись на лавку, спи, утро вечера мудренее, завтра найдем твои Кузьменки". "А где я?" - спрашиваю. "Ты в Лопасне", - отвечает мне добрая женщина.
Только забрезжил рассвет, я пошла по дороге домой. Теперь я уже точно знала, что надо идти, никуда не сворачивая. К вечеру оказалась у знакомых ворот на Пролетарку. А тут до моей деревни рукой подать. Встречать меня прибежала вся деревня. Радовалась моему возвращению вся моя большая родня.
Спасибочко вам
Летом 1941 года с запада на восток шел поток беженцев. Вот какую историю рассказала мне моя тетя про одну девочку, которая 60 лет назад бежала от войны.
Наш поселок был недалеко от станции железной дороги из Москвы на Владимир. Беженцы передвигались кто на чем: на поездах, машинах, подводах, а многие шли пешком. Они заходили в дома, просили одежду, еду, хотели поменять что-нибудь из вещей на хлеб и картошку. Это были старики и старушки, женщины с детьми. Из огородов и домов стали исчезать разные вещи, поэтому люди запирали дома, боясь воровства. Так было до тех пор, пока осенью фронт не приблизился к Москве и не стала слышна стрельба пушек. Тогда начали готовиться в бега и некоторые жители поселка. Наша мать, у которой муж был на фронте, приготовила себе и нам, детям, вещевые мешки, положив туда белье, кружки, миски, мыло.
В конце октября ваша мама ушла обменивать вещи на картошку, - говорит тетя, а я с маленькими ребятишками сестры осталась у вас в доме. Мимо проходило много людей, они обращались с разными просьбами: кто попить, кто закурить...
Смотрю, кто-то подошел к калитке, слышу детский голос: "Подайте, ради Христа. Может у вас найдется что-либо из одежды?". Маленькая девочка в старом платке и солдатской шинели до самого снега, недавно покрывшего землю, стояла передо мной. На меня глядели из-под платка большие, не по- детски серьезные, ввалившиеся серые глаза. Она была голодная.
"У вас в доме тепло, а я озябла", - сказала девочка. Мне было ее жаль, и я предложила ей горячего супа. Девочка рассказала, что всю свою одежду она отдала маленькой сестре, та совсем замерзла. В подтверждение своим словам она развязала поясок на солдатской шинели и быстренько распахнула ее. Под шинелью ничего не было. В этом было столько отчаяния.
Беженка подвязалась, когда надела ситцевое старенькое платье и мальчишечьи штаны, накинула на плечи котомку, в которую положила кусок черного хлеба и пропела так, что я слышу до сих пор этот теплый голос: "Спасибо вам за все, спасибочко вам". Когда она незаметно вышла, я кинулась к окну, проследила, как она закрыла котомку.
Вечером, когда пришла сестра, я рассказала ей о беженке-девчушке. Долгое время мне казалось, что вот придет та маленькая беженка и скажет: "Спасибочко Вам, спасибочко".
Прошло 3 года. Я пошла к колодцу за водой. Мимо проходил владимирский поезд, и вдруг из одного окна замахала рука, и через грохот колес на стыках я услышала певучий женский крик: "Спасибо, спасибочко. Спасибочко вам!" Это была она. Прошел поезд, стало тихо. Значит она, слава Богу, выжила. Прошла войну.
24.10.2002
Написать отзыв
|
|
