Фаина Раневская

В одном из столичных театров шел премьерный «Макбет». Исполнитель главной роли – артист замечательный и темпераментный, отличался не только талантом, но и выдающейся забывчивостью. На премьерных спектаклях он все еще ходил с записной книжкой в руках. Шекспировский текст давался ему тяжело. Он все старался его как-то упростить, постоянно опуская вводные предложения, или вовсе не говорил трудных слов. Сцену «Бирнамского леса» преодолевал с особым напряжением воли и сердца. Ну, казалось бы, что такого: вбегает гонец и сообщает: «Бирнамский лес пошел на Дульсинам...» Крах Макбета, который должен, собрав волю в кулак, произнести: «Ступай же вон с твоей творожной харей, вгоняющей в испуг, отсюда вон!» В том смысле, что гонец бледный, а он, Макбет, по-прежнему могуществен. По-разному звучала эта шекспировская фраза в устах художника. А в тот вечер...

Вбежал гонец, сообщил о беде. Макбет, зашевелив бровями, произнес: «Ступай же вон» (партнеры облегченно вздохнули) и... надолго задумался. Точнее, как-то заскрежетал, засвербел, подбирая нужные – шекспировские – слова. И вдруг продолжил с невероятной энергией: «...с своей сырковой массой, вгоняющей в испуг...»

После этого наступила долгая пауза осознания, нарушаемая дробным стуком падающих алебард и других предметов. Многочисленная свита почему-то повернулась к залу спиной. Спины подрагивали и выгибались. Многие предпочли на некоторое время вообще покинуть сцену. Ничего не понял лишь Макбет. И зритель.

Эти летучие смешинки, доводящие до коликов артистов, редко долетают и до первого ряда. Но там, на сцене, все по-другому. В любой, даже самый драматический момент может возникнуть нечто несообразное, нелепое, свойственное только актерскому миру с его способностью в одну секунду перевернуть все с ног на голову.

* * *

Есть такое слово «раскол». Грамотно, элегантно, не нарушая хода сцены, «расколоть» партнера всегда считалось своего рода шиком у актеров – больших и не очень. Тут были мастера своего дела – шоумены высшей пробы. И среди них долго первенствовал Ростислав Янович Плятт. В чопорной пьесе с конфликтом между хорошим и очень хорошим он вдруг выносил на сцену чудовищных размеров блюдо с бутафорскими пельменями и назойливо предлагал отведать партнерам. В другой раз в темпераментной сцене с Марецкой он появился почему-то охрипшим, хотя его персонаж должен был запеть по ходу действия.

– В чем дело?! Что с тобой?! – поперек текста спросила Марецкая, знавшая за Пляттом многие кренделя.

– У меня катар верхних дыхательных путей, – пожаловался Ростислав Янович театральным шепотом.

– Пой нижними! – без паузы предложила хозяйка Театра имени Моссовета.

И Плятт запел «нижними». Это была отдельная песня.

Он умел довести до истерики. Актера Михаила Погоржельского «раскалывал»... на палец.

– Миша, хочешь, я расколю тебя на палец, и ты ничего не скажешь? – спрашивал Плятт.

– Это как?..

– А так. Просто покажу тебе палец, и ты поплывешь.

– Да ладно, – отмахивался Погоржельский, который был патологически смешлив.

– Спорим на бутылку коньяку?

Борис Ливанов

Шла сцена. Плятт почему-то очень внимательно смотрел на Погоржельского, тревожно разглядывая его усы, потом спокойно показывал ему указательный палец, и тот начинал колыхаться, вздрагивать и уходил со сцены. Объяснить это было невозможно.

Однажды Михаил Консовский (принц в фильме «Золушка») рискнул разыграть Плятта. В «Стакане воды» он появился в роли гонца, которому дают поручение куда-то немедленно отбыть с бумагами. Эпизод на десять секунд, не больше. Консовский возник в образе дряхлого 97-летнего старца. На требование Плятта немедленно отбыть с бумагами он реагировал неадекватно:

– Ась?

В атмосфере зарождающегося безумия Плятт повторил требование.

– Кого это? – заскрипел «гонец».

Сцена мучительно затягивалась. Ростислав Янович силой впихнул старцу бумаги, которые, разумеется, тут же вывалились из его слабеющих рук. Давясь и отворачиваясь в кулисы, все персонажи начали собирать листы. Кончилось тем, что, собрав бумаги, Плятт схватил гонца на руки и вынес со сцены.

В том же спектакле Ирина Сергеевна Анисимова-Вульф однажды внезапно произнесла: «А по какой прыжине?» вместо «а по какой причине». Плятт неторопливо поднял левую бровь. Потом всякий раз, подходя в сцене к этой фразе, Плятт поднимал бровь, и бедная Ирина Сергеевна пряталась за веером.

* * *

Кстати, насчет оговорок. Любая из них, даже самая невинная, способна вызвать на сцене атмосферу повального веселья. Потом артисты долго удивляются: ну чему, собственно, смеялись?

Народный артист России Балмусов еще в советские времена вел в Кремле один из новогодних праздников для детей. Роль человека от театра, который появляется, оглядывает застывшие на сцене пролетки с дремлющими извозчиками... Балмусов вышел и звучно сообщил: «ИзвЕсчики дрЕмлют в пролЕтках». ПролЕтки отзывчиво заколыхались, извЕсчики незамедлительно проснулись.

Я был свидетелем одной роковой оговорки в Центральном детском театре. В «Сценах у пушкинского дома» все дело происходит летом, в очереди к музею-квартире на Фонтанке. Появляются различные персонажи. В том числе иностранка из Люксембурга. В разговоре с пареньком из далекой Кандалакши она рассказывает, что маленький Люксембург так и не покорился Гитлеру, а ее муж, участник Сопротивления, умер в концлагере. Актриса, игравшая роль очень проникновенно, однажды произнесла эту фразу в такой редакции: «...а муж мой умер в кунсткамере». О, актерская фантазия, получившая пищу! Где, как, в каком виде и в какой колбе заспиртован супруг?!

Во время репетиций в Театре сатиры «Идеального мужа» состоялся такой диалог. Юрий Васильев играл лорда Горинга, Виталий Безуглов – Фипса. Васильев сказал: «Вы свободны, Фипс!» И услышал неожиданное: «А вы зажаты, сэр».

* * *

Впрочем, Бог смеха в театре не ограничивается одними оговорками и розыгрышами. Летучие афоризмы великих пересказывались и кочевали по компаниям и капустникам. Рассказывают, как Анатолий Дмитриевич Папанов наставлял легкомысленных молодых актеров: «Милый, не по таланту пьешь...» Иной раз мог отозваться о своем ремесле в такой форме: «Ни один спектакль еще никогда не становился лучше от репетиций».

Во время тяжелых прогонов «Горя от ума» (после которых из театра ушла Татьяна Пельтцер) Плучек печально сетовал: «Я хотел бы работать с такими актерами, как Мастроянни, Маньяни, Стайгер...» На что Анатолий Дмитриевич тихо заметил: «Я бы тоже хотел работать с Питером Бруком, а не с его двоюродным братом».

Мастеру эпизода Георгию Тусузову было далеко за девяносто. После смерти кого-нибудь из великих он загадочно произносил: «Умер Чаплин. А я жив...» В конце концов, Папанов однажды сказал: «Не страшно умереть, страшно, что в почетном карауле Тусузов будет стоять».

	Анатолий Кторов

* * *

Самый крупный специалист по «расколу» в Театре сатиры – Михаил Державин. В спектакле «У времени в плену» он проделывал с Андреем Мироновым страшные вещи. Миронов играл поэта Вишневского, Державин – белого офицера, который его допрашивал. Играл в башлыке, сидя у печки – то есть мог отвернуться, – в отличие от Андрея Александровича, находившегося на авансцене. Начинал Державин с того, что приделывал себе какие-то огромные бородавки, наклеивал дикие шрамы – всячески увечил и обезображивал свое лицо. Однажды сделал полный портретный грим Буденного, на дочери которого действительно был женат. Миронов после этого не мог произнести ни одной реплики, умолял прекратить и в какой-то момент все-таки пожаловался Плучеку, и тот сделал Михаилу Михайловичу внушение. Перед очередным спектаклем Миронов бегал проверять в гримерный цех – не сидит ли там Державин, готовясь к очередному «образу». Нет, не сидел. И вот идет сцена. Миронов напряженно смотрит на партнера и видит, что все в порядке – никаких увечий и безобразий на лице не видно. В середине сцены Державин снимает фуражку с башлыком... и оказывается в лысом парике из «Пеппи Длинныйчулок».

...Гастроли «Фигаро» в Новосибирске. Подходя к сцене, Миронов вдруг слышит, что в одной из гримерок кто-то его чудовищно поносит: какой он, Миронов, скверный артист и как ужасно играет Фигаро. Андрей Александрович приоткрывает дверь и видит артиста Б., который всю жизнь играл только лакеев. Несколько слушателей, которым Б. все это докладывал, в смущении отворачиваются.

Месть была страшной. На следующем спектакле «Фигаро» после каждой сцены Миронов подходил к Б., игравшему очередного лакея, и спрашивал: «Ну что, сегодня лучше?» Или: «В правильном направлении двигаюсь?»

Одна из фраз Андрея Александровича вошла в актерский обиход: «Обидеть художника может каждый, материально помочь – никто».

* * *

Периодически попадал в цитатники знаменитый Борис Ливанов. После того как он сыграл Егора Булычева, его спросили на художественном совете: «Как, Борис Иванович, вы себя чувствуете в этой роли?» «Как в чужой могиле», – ответил актер.

Рассказывали, что после очередной питейной истории Ливанова вызвала Фурцева и стала мягко отчитывать:

– Надо бы меньше пить, Борис Иванович, надо меньше...

– Меньше кого? – уточнил трагик.

* * *

Говорили, что во МХАТе долгое время пользовались успехом ничего не значащие слова-розыгрыши: «Усюськин», например.

– Сегодня в театре будет масюся, тебя просят зайти.

– Кто?

– Усюськин.

Все в таком духе...

Михаил Жаров

И вот МХАТ выехал на гастроли в Англию. После спектакля одна богатая почитательница пригласила актеров на прием. Все было обставлено чинно, в чисто английских ритмах. Лакей предварительно спрашивал фамилии и затем громко объявлял: «Сэр Грибов». Появлялся Грибов. Потом «сэр Ливанов», «сэр Яншин», «сэр Прудкин» и далее по списку. И вдруг: «Сэр Усюськин!»

Вошел Кторов, который все это выдумал и устроил.

* * *

...Михаил Прудкин называл себя «актером непремьеры».

– Я успокаиваюсь и разыгрываюсь только на пятом-шестом спектакле, – говорил он.

– А я, – добавила услышавшая это Раневская, – только тогда, когда спектакль снимают с репертуара.

Дело происходило в голицынском доме отдыха.

А вот мы видим Фаину Георгиевну, Королеву устного творчества, чьи афоризмы давно растащены по цитатникам, в вестибюле санатория имени Герцена.

Сначала ничего смешного. Напротив, разговор идет о больном – о пенсиях, о том, что много получают некоторые великие – речь о Лемешеве, Улановой, Козловском.

– Они достойны, – сказала Плотникова.

– А мы не достойны! – вдруг диким голосом закричала Раневская. Притихший вестибюль стремительно опустел.

Но уже вечером Фаина Георгиевна в прекрасном расположении духа рассказывает массу анекдотов и случаев.

На рынке в Одессе разговаривают две еврейки (и как всегда показывают все на руках).

– Раньше были огурцы во какие (жест около локтя) и стоили 50 копеек – ведро. А теперь во какой огурчик (показывает полмизинца) стоит 60 копеек.

Третья глухая еврейка, которая стояла рядом и смотрела, говорит:

– А может, он человек хороший.

	Ростислав Плятт

Режиссер Варпаховский жаловался на Раневскую: «Я ей построил роль, а она меня всюду поносит!» Рассказывал о начале работы с ней – его предупреждали: будьте бдительны, будьте настороже, она скажет вам, что родилась в недрах МХАТа.

– Очень хорошо, я и сам так считаю.

– Да, но после этого добавит, что вас бы не взяли во МХАТ даже гардеробщиком.

– С какой стати?

– Этого не знает никто. Она все может сказать.

– Я тоже кое-что могу.

– Не делайте ей замечаний. Говорите, что мечтаете о точном психологическом рисунке.

– И все?

– Все. Впрочем, этого тоже не говорите.

Варпаховский начал издалека. Причем в буквальном смысле: на некотором расстоянии от театра. Репетиции происходили наедине с Раневской, на одной из скамеек Сретенского бульвара. Ей это показалось забавным – заодно и воздухом можно дышать.

– Фаина Георгиевна, произносите текст таким образом, чтобы на вас не оборачивались.

– Это ваше режиссерское кредо?

– Да, пока оно таково.

– Не изменяйте ему как можно дольше. Очень мило с вашей стороны иметь такое приятное кредо. Сегодня дивная погода. Весной у меня обычно болит ж... Ой, простите, я хотела сказать, спинной хребэт, но теперь я чувствую себя как институтка после экзаменов. Посмотрите, собака! Псина моя бедная! Ее, наверное, бросили! Иди ко мне, ко мне... Погладьте ее немедленно. Иначе я не смогу репетировать. Это мое актерское кредо. Пусть она думает, что ее любят. Знаете, почему у меня не сложилась личная жизнь и карьера? Потому что меня никто не любил. Если тебя не любят, нельзя ни репетировать, ни жить. Погладьте еще, пожалуйста...

* * *

У Леонида Утесова собственная серия анекдотов.

Анатолий Папанов

Еврей приходит к раввину.

– Ребе, что мне делать, я плачу день и ночь: мой сын крестился, меня Бог накажет, он этого не простит.

– Хорошо, зайди в субботу, а в пятницу вечером я буду говорить с Богом и спрошу его...

Пришел еврей в субботу.

– Говорил с Богом?

– Говорил.

– Как он реагировал?

– Я, говорит, – а сам плачет – имел точно такой же случай 1972 года назад и ничего не смог сделать.

* * *

Рассказывают про актера Геловани – исполнителя роли Сталина.

Однажды Геловани не согласился с предложенной суммой для очередного воплощения Иосифа Виссарионовича. Директор тоже вдруг заупрямился. Он знал, что, кроме Вождя, Геловани уже ничего играть не мог. Возникла перебранка.

– Ну, тогда ищите себе другого Сталина! – крикнул актер и вышел.

С его условиями пришлось согласиться. Геловани настолько вжился в образ генералиссимуса, что уже после войны принимал у себя на квартире ходоков из народа, улаживал семейные конфликты, обещал поручиться, вручал какие-то грамоты. Он сидел в военном кителе на диване, покрытом персидским ковром, и даже, кажется, курил трубку. Когда изредка его поручительства не действовали, он впадал в ярость и переставал что-либо понимать.

* * *

...Заходит разговор про актера С., отличающегося едким характером. Его во дворе театра покусала собака.

– Собака жива? – тревожится Раневская.

	Леонид Утесов

* * *

Потом Жаров рассказывал сны, которые он коллекционировал. Вот один из них: «Снился Брежнев. Я в Кремле, он меня очень мило принимает, но поговорить не удалось – вокруг него снуют, отвлекают. Он успел подарить мне какой-то орден золотой, на котором изображен волк или козел – не помню. Орден большой, как калач или крендель. Протягивает мне его, но Кто-то перехватывает. Протягивает другой – тоже перехватили. А третий – этот Кто-то уже не успел перехватить. Леонид Ильич улыбнулся и показал ему фигу.

Потом я проснулся и увидел, что по комнате тихо идет Царев. Видел его ясно. Это, говорят, и есть кошмар».

* * *

Борис Полевой порадовал историей о церковниках. Он состоял председателем фонда мира и в числе делегации отправился благодарить Патриархию, внесшую шесть миллионов рублей в фонд мира.

– После процедуры вручения грамот в Загорске организовали «чем Бог послал». А Бог послал много и разного.

Сталин спросил: «Ну, говорите, чем вас обижает советская власть». Те хором: «Ничем, ничем, товарищ Сталин!» «Ладно, я знаю, вы – хитрые, выкладывайте, что там у вас под рясами». Митрополиты оживились: «Кадров нет, старые мы стали. Молодежь некому учить и негде. Нужна академия, или семинария». «У вас что, нет семинаристов?» – удивился вождь. «Да был один, да и тот выбился в генералиссимусы», – сказал кто-то побойчее.

...Заговорили о гоголевском «Ревизоре». В середине 1920-х по совету Луначарского в план всех московских театров был включен гоголевский шедевр. Это было ужасно! К тому времени вся Москва уже видела знаменитый спектакль с Михаилом Чеховым.

– Не морочьте себе голову! Чехов! Подумаешь, Чехов! Я знаю, как ставить «Ревизора», – кричал артистам режиссер Театра имени Сафронова Эггерт. – Я сделаю вам Хлестакова так, что от Чехова полетят перья.

Перья, однако, летели от всех, кто пытался взяться за эту роль. Жарову хватило ума отказаться.

Эггерт рвал и метал. У него был свой счет со МХАТом, где он недолго работал – в частности, в массовке «Царя Федора Иоанновича». Во время одной из репетиций Станиславский обратился к нему:

– Юноша, а почему вы шаржируете?

– Простите, в каком смысле?

– Наклеили какой-то несообразный нос, каких не бывает. Немедленно снимите его! – потребовал основоположник.

Эггерт ушел с репетиции. Нос был собственный.

...В общем, как говорил незабвенный Анатолий Дмитриевич Папанов: «Если бы утром не идти на репетиции, а вечером не играть спектакли, то профессия артиста была бы самой прекрасной».