С Юлианом Семеновым в Мухалатке, 1985 г.

Несмотря на преклонный (казалось бы) возраст, барон по-прежнему удивительно бодр. Его никогда не подводит уникальная память. Самое поразительное – в канун юбилея он промчал на своем спортивном «мерседесе» от Вадуца до Монте-Карло всего за четыре часа!

Каждый день Эдуард Александрович начинает с обстоятельного чтения солидной швейцарской газеты Neue Zurcher Zeitung. На журнальном столике лежат и разрозненные номера газет на русском языке, которые привозят сюда заезжие гости. Читает ли он «Совершенно секретно»? Иногда – опять же когда свежий номер привозит кто-нибудь из гостей. Но к «Совершенно секретно» у барона особое отношение. Ведь газета, по его словам, «родилась в этой самой комнате, где мы с вами разговариваем».

– Я очень рад встрече с этой уникальной газетой, потому что участвовал в «мозговом штурме», который предшествовал ее появлению на свет. Юлиан Семенов был моим большим другом и часто останавливался в этом доме. Здесь он написал две книги. К тому же мы много сотрудничали в поисках Янтарной комнаты.

– Как же родилась идея «Совершенно секретно»?

– Юлиан в тот раз жил здесь две или три недели. В один прекрасный вечер он мне вдруг говорит, потягивая водочку (он очень любил водку, и я его всегда ею потчевал): «Знаешь, Эдуард, вчера, перед тем как заснуть, я подумал, что в России можно было бы выпускать уникальную газету. Я ее назову «Совершенно секретно». Успех обеспечен. Ведь мало кто у нас знает, что через тридцать лет почти все документы автоматически рассекречиваются. Каждый может пойти в архив и попросить выдать ему дело, которое его интересует. Я выберу самые известные криминальные истории, о которых еще никто не знает, как все происходило на самом деле». Я горжусь тем, что эта идея родилась здесь, на моей вилле «Аскания-Нова» в Вадуце, в княжестве Лихтенштейн. Потом Юлиан Семенов прислал мне первый номер, и я его храню до сих пор.

– Вы когда-нибудь выступали на страницах «Совершенно секретно»?

– Никогда. Это мой первый опыт.

– Вместе с Юлианом Семеновым вы искали подлинную Янтарную комнату...

– О, это бесконечная история. Я до сих пор получаю невероятное количество писем и звонков. Все сообщают, что, мол, знают, где она находится, и просят денег на организацию экспедиции. Я раньше посылал деньги, а потом понял, что это все выдумщики мне пишут. Теперь я отвечаю: сначала найдите, и получите от меня не только возмещение расходов, но и большую премию. Сам я двадцать лет занимался поисками вместе с Юлианом Семеновым. Мы с ним основали клуб из двенадцати человек, куда входил даже Жорж Сименон. Мы много работали, но так ничего и не нашли. Думаю, ее и не найдут никогда. Потому что, как мне представляется, Янтарная комната, упакованная в двенадцать ящиков, сгорела в подвале замка Кенигсберга, когда англичане бомбили город. Так что я больше не трачу ни времени, ни денег на ее поиски.

– Значит, вы разделяете версию Георга Штайна о гибели комнаты в огне Кенигсберга?

– Да. К слову сказать, после смерти Георга Штайна я купил весь ценнейший архив этого человека, который немало потрудился для России, и передал на родину. Но там его почему-то отдали не в Петербург, а в Фонд культуры Кенигсберга. Председателем фонда был некто Иванов. Он использовал этот архив, чтобы выпустить книгу, даже не спросив моего мнения. Мне было очень больно – ведь я передал архив России, чтобы это громаднейшее собрание документов стало предметом научного исследования...

– Но все же часть Янтарной комнаты обнаружили в Германии...

– Это не часть комнаты. Я вам расскажу точно, чтобы больше не было кривотолков. В Янтарной комнате было четыре панели итальянской мозаики, очень красивые. Когда немцы ее демонтировали, один офицер взял себе на память маленькую панель. И, приехав в отпуск в Германию, спрятал у себя в гараже. Когда офицер умер, дети, как полагается, стали разбираться в доме. Сын нашел эту итальянскую мозаику и повесил ее у себя в комнате. Но его друг, работавший в Потсдамском музее, посоветовал: надо узнать, откуда взялась такая красивая вещь, быть может, она из какого-то музея. В результате выяснилось, что мозаика из Янтарной комнаты. Сразу позвонили директору музея «Царское Село» Саутову, чтобы тот приехал посмотреть. Он приехал и сказал: «Конечно, это наша». Германский канцлер Шредер во время визита в Россию побывал в Петербурге и передал эту вещь в Царское Село. А русские уже изготовили все эти панели. Так что теперь у них две мозаики. Они выставляют их для туристов и спрашивают: какая лучше? И знаете – новая лучше подлинной!

– Вы также внесли свой вклад в воссоздание Янтарной комнаты в Царскосельском дворце...

С легендарной американской кинозвездой Джоан Кроуфорд у барона был роман

– Не стоит его преувеличивать. У нас не хватало янтаря, чтобы завершить работу. Но нам повезло. Японцы вдруг заинтересовались янтарем и пустили его в ювелирное производство, наладив выпуск брошек, колье, колец. Они организовали контрабандный вывоз янтаря из Калининграда. И тут русская таможня захватила две тонны янтаря. Мне сообщили об этом, и я скоренько позвонил тогдашнему главе правительства Черномырдину и сказал: «Только что таможня захватила груз янтаря, пожалуйста, направьте его в Царское Село, чтобы реставраторы могли закончить работу». Знаете, таких, как русские реставраторы, нигде на свете нет...

– Но с ними тоже были проблемы?

– Ну, конечно, денег, чтобы оплатить их труд, не было, и тогда Саутов обратился к компании «Рургаз» в Германии и попросил помочь собрать необходимую сумму. Вы не поверите, «Рургаз» дала на это три миллиона долларов! Так что деньги были, янтарь был, а я еще купил и подарил им станки для его шлифовки, которые выпускаются только в Швейцарии. Сейчас Саутов хочет открыть новую Янтарную комнату к 24 мая. Я видел, что три четверти комнаты уже готовы, а до мая есть еще время.

– Насколько мне известно, вы с Юлианом Семеновым вернули в Россию многие пропавшие ценности.

– Я вам расскажу, как я устроил одну уникальную покупку, и помог мне в этом деле как раз Юлиан. Он был тогда корреспондентом «Литературной газеты» в Бонне. Как-то позвонил и говорит: «Эдуард, завтра на аукционе продается уникальный ковер, царский, с изображением царя, царицы и наследника». Это был подарок персидского шаха по случаю 300-летия дома Романовых в 1913 году. Ковер висел во дворце в Ливадии. Как и многое другое, его украли во время революции, и он попал в Германию. И вот Юлиан мне звонит и говорит: «Приезжай». Я отвечаю: «Не могу, в моем сувенирном магазине июль – самое горячее время». Тогда он сказал: «Ну хорошо, с аукциона я буду тебе звонить, а ты будешь руководить моими действиями». Это было страшно интересно. Юлиан там сидел и мне названивал: «Давай, какой-то японец хочет купить, вещь уйдет навсегда...» И вы знаете, дело дошло до 40 тысяч марок, если пересчитать на доллары, то это выходило приблизительно 25 тысяч. Двадцать лет назад это была не просто большая, а сумасшедшая сумма. И мы все-таки ее грохнули! Виноват Юлиан, который все время понукал меня: давай, давай, давай... Он привез мне этот ковер сюда. И когда я поехал в следующий раз в Россию, то передал его в дар. Милиция с охраной и мигалкой везла ковер из Киева до Ливадии. Состоялась торжественная церемония передачи. Играл военный оркестр...

– Вы прожили действительно удивительную жизнь...

– Быть может, это потому, что я родился необычно. Об этом моя мать написала в своих дневниках, которые я подарил Историческому музею в Петербурге. Я родился в Гавриловке, на юге России, 14 сентября 1912 года в час дня. Вот что записала мама: «За две недели до рождения моего сына из Одессы были выписаны доктор и акушерка. Они никак не могли понять, будет у меня один ребенок или близнецы. Каждый день меня осматривали, что было очень неприятно и тягостно, и никак не могли решить, когда будут роды. Мне это до того надоело, что как-то вечером я незаметно вышла из дома и отошла довольно далеко. Я вспомнила, что когда должна была родиться старшая дочь, Тая, мы накануне гуляли и нас застигла сильная гроза с ливнем. Не было возможности укрыться, и мы вынуждены были довольно долго бежать. Меня, конечно, растрясло, и на следующий день к вечеру появилась на свет Тая. И вот я решила ускорить насколько возможно роды и начала бегать, прыгать и так далее. Конечно, это было очень легкомысленно. Я делала эту гимнастику до изнеможения. В час ночи начались у меня боли. Роды были тяжелые. И в час дня появился на свет мой сын. Один. Мой муж и я были очень счастливы и довольны...» Мама мне рассказывала, что переходила больше двух недель после девяти месяцев.

– С тех пор прошло девяносто лет. Вы помните свое детство?

– Я отлично помню, как ходил ловить рыбу, как дрался с сестрой. Однажды в маленьком прудике перед дворцом в Гавриловке я поймал золотую рыбку, взял ее в руки, а в это время папа с балкона второго этажа увидел, что я творю, спустился и так отшлепал меня, что я до сих пор помню. Этот маленький прудик еще сохранился, и мне было очень приятно побывать там в августе. Это была уникальная поездка, настоящий подарок. Знаете, кто мне его преподнес? Академик Патон из Киева. Он был у меня летом и спросил: «Эдуард, что бы я мог для тебя сделать?» Я сказал, что хотел бы съездить на родину моих предков, но только инкогнито, чтобы никто меня специально не принимал.

– Когда вы вновь собираетесь в Россию?

– Я поеду в Петербург. 25 декабря мы будем праздновать 200-летие Пажеского корпуса. Это было самое известное военное училище в старой России. Его директором был мой дедушка, Николай Алексеевич Епанчин. Теперь в этом здании находится суворовское училище, а я, как хороший внук, хочу увековечить память о своем дедушке. Сейчас при училище реставрируется церковь. Я выделил на это средства. Мы откроем музей Пажеского корпуса. Ленин в свое время приказал уничтожить все, что было связано с этим заведением, а я хочу, чтобы музей показал, какие уникальные офицеры выходили из этого училища. Павел Пестель, Николай Пущин... Ни одного пажа в живых не осталось, последний умер два года назад. Очень трудно подобрать экспонаты, потому что все было уничтожено большевиками. Я пытаюсь найти пажеские мундиры, но пока безуспешно. Обратился к моему другу Пиотровскому, директору Эрмитажа, с просьбой, чтобы он заказал новые мундиры по образцу старых. Скоро они будут готовы.

– Многие, в том числе и я, не раз пытались поздравить вас с днем рождения, но вас никогда не бывает в этот день дома. Это что, традиция такая?

– Каждый год на день рождения я еду к дочери Людмиле, которая живет в Монте-Карло с мужем, известным скульптором Кейсом Феркаде. Ведь ее мать, моя бывшая жена, мадам Голлико, – первая дама Монакского двора. Ужасное совпадение: в день моего рождения в 1982 году погибла принцесса Грейс. А она, между прочим, была посаженной матерью моей дочери на ее свадьбе. Я отлично помню, как вел дочь в церковь и рядом шла принцесса Грейс...

– До сих пор существуют разные версии ее гибели...

	С бывшей шахиней Ирана принцессой Сароей барон танцевал на балу в Монте-Карло

– Ей нельзя было ездить за рулем, потому что у нее была такая странная болезнь – она временами теряла сознание на пять – десять секунд. Но она очень любила водить машину сама. На большой высоте – тысяча метров – на горе Монтажель у них был домик. Грейс с дочерью Стефани поехали в Монтажель. Она сказала: никто не видит, дай я поведу машину. На одном из поворотов с принцессой случился приступ. Увидев, что мать без сознания, Стефани попыталась левой ногой достать педаль тормоза, но вместо этого нажала на газ, и они рухнули с высоты пятьдесят метров. Чудо, что Стефани осталась жива. Но в результате этой драмы с бедной Стефани что-то случилось. То, как она себя ведет, ее похождения – все это ненормально...

– Вернемся к вашему дню рождения...

– Накануне я всегда приезжаю в Монте-Карло. Утром князь со всей семьей идет в церковь. Я тоже иду. И мы вместе поминаем эту ужасную трагедию. А вечерком я праздную свой день рождения. В последние годы моя бывшая жена каждое воскресенье мне звонит и спрашивает: кто ухаживает за тобой, кто чистит тебе сапоги, кто стирает? Я говорю, что все в порядке, чтобы, не дай Бог, она не подумала, что ей нужно вернуться! Я все так чудно здесь устроил и живу очень счастливо.

– По случаю вашего дня рождения президент МОК Жак Рогге приехал в Лихтенштейн, чтобы вручить вам награду. За что?

– Дело в том, что в 1934 году я основал Национальный олимпийский комитет Лихтенштейна. Я был спортивным журналистом с большими связями в МОК в Лозанне. И я написал своим друзьям, что хотел бы, чтобы и моя страна, Лихтенштейн, участвовала в Олимпийских играх. Мне сказали: создайте комитет, пусть в нем будет только президент и секретарь, и мы вас примем. Первую команду я организовал для участия в зимних Играх в Гармиш-Партенкирхене в феврале 1936 года. Это были не профессиональные спортсмены, а просто люди, которые умели ходить на лыжах. Один был пастухом, а другой – лесником. Конечно, они пришли последними, отстав от победителя на пятнадцать минут. Но для нас главное было, что Лихтенштейн участвовал. На параде несли его флаг. Неудача постигла нас и на Олимпийских играх в Берлине летом 1936 года. Когда в 1960 году на стадионе в Лейк-Плэсиде, где проходили зимние Олимпийские игры, два человека несли наш флаг, на трибунах смеялись. Но уже на следующий день мы получили одну золотую медаль и одну серебряную, а потом еще золото и серебро. Их завоевали совсем юные брат и сестра Ханни и Энди Венцель. Сами они из судетских немцев, которых изгнали из Чехословакии. Это были чудесные лыжники, которые выигрывали все соревнования, и мне удалось убедить князя предоставить Венцелям гражданство, чтобы они смогли войти в состав олимпийской команды. Вот такая олимпийская история...

– Говорят, вы теперь снова президент?

– Да, я недавно стал президентом русского общества в Лихтенштейне. Это десять или пятнадцать женщин, которые замужем за лихтенштейнцами или швейцарцами. Они устроили общество, пришли ко мне и сказали: мы вас выбрали президентом.

– Вы возвращали на родину многие, казалось бы, навсегда утраченные ценности, не щадя ни времени, ни средств. Когда вы решили взяться за это дело?

– Когда был создан Российский фонд культуры, который возглавил Дмитрий Сергеевич Лихачев. Моим первым даром был уникальный портрет Потемкина. Я его нашел у одного антиквара в Америке, причем в ужасном виде. Знаете, когда крадут картины из музеев, раму с собой не берут, полотно вырезают и скручивают в трубку. Картина была написана двести лет назад, но лицо замечательно сохранилось. Как я уже говорил, русские реставраторы – лучшие в мире. И я передал эту картину Фонду культуры с условием, что ее приведут в порядок и вернут туда, откуда она была украдена. Она находилась во дворце Воронцовых-Дашковых в Алупке, на юге России. При входе во дворец висели портреты Екатерины II и ее друга Потемкина. Теперь Екатерина очень довольна, что ее приятель вновь с ней.

– Но ведь вам довелось «спасать» и саму Екатерину?

– Это совсем другая история. Чистый криминал! Я тогда открывал музей Екатерины II в Цербсте, где она родилась и откуда приехала в Петербург, чтобы «поймать» своего Петра III. Англичане и американцы в конце войны бомбили все без разбору, дворец в Цербсте, как и весь город, был разрушен. Ценнейшие архивы пропали навсегда. Чтобы начать музей, нужно было отыскать и подарить какую-нибудь хорошую вещь. Я узнал, что чудный бюст Екатерины работы Гудона есть у одной старухи, последней в роде Фонвизиных. Этот бюст Екатерина заказала Гудону, чтобы подарить Фонвизину. В их семье он передавался по наследству и вот оказался у этой женщины, которая жила во Франции. Я связался с ней и договорился о покупке. Но дело в том, что Гудон – самый известный французский скульптор. По существующему порядку, если его вещь продается, приоритетное право на покупку имеет Лувр. Только в случае его отказа можно с большим трудом получить разрешение на вывоз. Мне бы такое разрешение никогда не дали. Я просто положил Екатерину рядом с собой на сиденье в машине. Когда я переезжал французско-швейцарскую границу, у меня бешено колотилось сердце. Но, к счастью, французы не осматривали мой автомобиль. Зато швейцарцы спросили: «Что вы везете?» Говорю: «Это моя бабушка. Она была на квартире у мамы, мама умерла, и я получил разрешение забрать свои вещи». – «Тогда все в порядке, можете проезжать». Так я привез ее в Лихтенштейн, а потом мэр Цербста приехал и забрал ее. И теперь Екатерина Гудона красуется при входе в музей.

– Что побуждало вас возвращать на родину произведения русской культуры?

– Объяснение моих поступков очень простое: несмотря на то что я восемьдесят шесть лет прожил за границей, я остался русским патриотом. И мне больно от того, что эти вещи находятся за границей, а не в русских музеях. Все, что я покупал, я отдавал бесплатно. Но теперь я уже не езжу на аукционы, потому что там такие цены, что не подступиться. Я больше ничего не покупаю и ничего не передаю, но оплачиваю реставрационные работы, восстановление церквей.

– Ваша семья уехала из России с одним чемоданчиком. Что пробудило в вас страсть к собиранию предметов русской культуры и старины?

С Грейс Келли, кинозвездой и принцессой Монако, его связывала только чистая дружба

– В 1905 году папа купил дом в Ницце, который нас в конечном итоге и спас, он повесил в нем картины знаменитых русских художников. У него были Айвазовский, Шишкин, Репин, многие другие мастера. Потом мама продала этот дом, чтобы мы смогли выжить. Но идея создать русский дом за границей не оставляла меня. И когда появились деньги, я создал свою «маленькую Россию в маленьком Лихтенштейне».

– А когда у вас появились деньги?

– Я был нищим журналистом. Но я всегда помнил, что мои предки приехали в Россию без гроша в кармане и сделали головокружительную карьеру. Мне пришло в голову, что после войны должен наступить золотой век туризма – больше пяти лет люди не путешествовали. Когда в 1945 году я попал в Лихтенштейн, то увидел, что здесь нет ни одного магазина сувениров. Я устроил магазин. Денег у меня не было, я пошел в банк, который принадлежал князю, князь знал меня и одолжил мне 50 тысяч франков. Я открыл в Вадуце малюсенький магазинчик, все делал сам, служащих не было, потому что я не мог бы им платить. Я сам выдумывал всякие сувениры. У меня были навыки фоторепортера. Увидев, что в княжестве нет ни одной почтовой открытки с местными видами, я начал делать видовые снимки. Сделал около двадцати фотографий с видами Лихтенштейна, но покупали только княжеский замок – вид сверху, вид снизу, вид сбоку. Тогда я остановился на выпуске открыток с видами замка. Одна мне чудно удалась, и это до сих пор самая лучшая фотография замка. Она стала символом Лихтенштейна.

– Она должна приносить вам большой доход...

– Сейчас да, но тогда никаких авторских прав не было. Я подсчитал: если заказывать по пять – десять тысяч экземпляров, открытки обойдутся мне по пятнадцать сантимов штука, а если заказать сто тысяч, они стоили бы по пять сантимов. А продавал я их за пятьдесят. Вот я и выбрал одну, которая расходилась лучше всего, и заказал сто тысяч, заработав на каждой сорок пять сантимов. Потом я начал выдумывать сувениры – маленькие музыкальные шкатулки, платки и т.п. И заказывал их в Швейцарии. Но раз кто-то мне сказал: почему ты не заказываешь их в Китае или Корее, так будет дешевле? Тогда у меня был в работе красивый платок с видом Лихтенштейна. Мне его изготовляли в Сант-Галлене, но это обходилось очень дорого. Я отправил рисунок в Корею и заплатил за платок всего пять франков. В продажу он пошел по двадцать франков. Так что теперь с сожалением должен признаться: ни одна из вещей, которые я продаю в магазине, не сделана в Европе. Все изготовлено в Корее или Китае. Таким образом, благодаря магазину сувениров я стал богатым человеком. Никто в это не верит, но это так. Кроме того, я знаю: чтобы получать, нужно давать. Я плачу хорошие деньги гидам, которые привозят ко мне автобусы с туристами. Хозяева других магазинов говорят: с какой стати еще платить этим гидам! И все автобусы идут ко мне. Все мои служащие представляют те страны, откуда приезжает больше всего туристов. У меня работают китаянка, японка, американка, филиппинка и так далее... Еще одно: я знаю, что туристам всегда трудно ориентироваться в чужой валюте, они путаются с ценами. Если же продавщица с улыбкой объясняет ему все на его языке и показывает цену в понятной ему валюте, он быстрее принимает решение и совсем уже приходит в восторг, когда может расплатиться и получить сдачу в «своих» деньгах. Вот вам еще секреты, помельче...

– Рубли тоже берете?

– К сожалению, у меня русских почти не бывает. А у тех редких посетителей, которые попадают ко мне, обычно мало денег, и многим я просто дарю сувениры. Так что на русских я не наживаюсь...

– Как вам удалось сохранить русский язык?

– Аристократы в то время удивительно воспитывали детей. У меня были четыре няни: француженка, немка, русская и англичанка. По целой неделе я говорил только на одном языке. Впоследствии благодаря этому воспитанию мне было легко во время наших странствий по Европе – в Германии, во Франции. Когда позднее я встретил свою будущую жену-англичанку, то смог с ней говорить по-английски. Но дома, во Франции, мы не имели права говорить ни на каких других языках – только по-русски. Когда я приходил из французской школы, стоило мне сказать что-то по-французски, как меня одергивали: «Здесь говорят по-русски!» У меня был самый лучший профессор в мире, преподававший мне русскую историю, русскую культуру и научивший меня говорить по-русски. Это мой дедушка, Николай Алексеевич Епанчин.

И я так рад, что благодаря этому домашнему закону я приезжаю в Россию не как мой друг Трубецкой, которому нужен переводчик. Или вот другой пример – князь Георгий Юрьевский. Я так и не понял, почему его папа не научил русскому языку. Это стыд и срам – нанимать переводчика, когда ты носишь фамилию, оставившую след в российской истории!