|
В свои 44 года он оформил 115 спектаклей в 25 странах, собрал лучшую
в мире коллекцию исторических костюмов из 5000 предметов, написал уникальную
книгу «Красота в изгнании», воспитал не один десяток критиков моды и давно стал
культовым персонажем московской и парижской художественной жизни. Обо всем этом
он рассказывает, явно не страдая от излишней скромности. Но, что самое замечательное,
все это соответствует истине.
– Вы, Саша, человек знаменитый, но мой первый вопрос не о вас. Так получилось,
что вы оказались в Москве по печальному поводу – умерла ваша матушка. Я хорошо
знал Татьяну Ильиничну Васильеву – замечательного педагога Школы-студии МХАТ,
удивительно светлую, спокойную и мудрую женщину. Какую роль она сыграла в вашей
жизни?
– Огромную. Потому что я выбрал искусство как способ существования исключительно
благодаря родителям. Собственно, будучи сыном художника и актрисы, я просто
пошел по их стопам. С мамой нас связывало больше, чем может связывать в столь
зрелом возрасте мать и сына. Мама была моим лучшим другом. И это при том, что
последние двадцать лет я жил далеко, за границей, совершенно самостоятельной
жизнью. Но мы созванивались еженедельно, каждое лето проводили вместе, путешествуя
по Европе или отдыхая в нашем фамильном имении в Литве...
– Отец, великолепный художник театра Александр Павлович Васильев, наверное,
оказал на вас не меньшее влияние. Прошло больше двадцати лет, но я хорошо помню
шок, который испытал на выставке его живописи летом 1981 года в залах Академии
художеств на Кропоткинской. Время было совсем застойное, в этих залах выставлялись
только придворные соцреалисты. И вдруг – Голгофа, ангелы, духи, ожившие игральные
карты, летающие тарелки... И все это не в лубочно-наивной манере, а в изысканной,
заставляющей вспомнить запрещенный в ту пору «серебряный век»... Я помню серию
полотен, посвященных балбеткам – скалкам для раскатывания теста. Это были удивительные
балбетки – они болтали, сидя на скамейке, ссорились, ревновали, любили друг
друга: целый фантасмагорический мир. Балбетки чем-то походили на нас – оболваненных,
живущих дурацкой, выморочной жизнью, не знавших, что можно жить совсем по-другому,
но при этом тоже умудрявшихся быть счастливыми, любить и творить...
– Я хорошо помню эту выставку с многочасовыми очередями. Она была сделана к
70-летию отца. Действительно, отец поразительным образом нашел возможность выразить
в живописи свои взгляды на жизнь, не совпадавшие с официальными. При том, что
сам он был человеком вполне официальным – мэтр, секретарь правления Союза художников,
народный художник, член-корреспондент, лауреат. Однако не член партии, что было
удивительно при всех этих регалиях и постах. На предложения вступить в КПСС
он неизменно отвечал: «Я еще не готов». Отец был знаменит в первую очередь театральными
работами – «Лесом» в Малом театре, «Снегурочкой» в Большом, «Плодами просвещения»
во МХАТе, «Последней жертвой» в Моссовете. Но живопись в его жизни играла особую
роль. Он уходил в свою мастерскую на Фрунзенской набережной в девять утра, возвращался
в девять вечера и рапортовал нам с мамой о создании нового натюрморта или портрета...
Картины он ведь писал «в стол» – как некоторые советские писатели свои романы,
– без большой надежды увидеть их развешанными на стенах выставочного зала. Я
помню, как его ангелов сняли уже со стены Манежа – была какая-то большая «отчетная»
выставка Союза художников, – очень вежливо сказав: «Лучше не будем, Александр
Павлович, этого показывать. Наша советская публика еще не готова к восприятию
таких образов...»
 |
|
|
Княгиня Л.П. Оболенская, княгиня
М.С. Трубецкая и М.М. Анненкова
в модном доме «ТАО». Париж, 1926 г. |
| |
Вот так мои родители на меня и влияли – личностью и творчеством. И поэтому,
эмигрировав в Париж в 1982 году, я проигнорировал все соблазнительные предложения
открыть блинную или заняться преподаванием русского языка и продолжил заниматься
своей профессией. Что было далеко не самым простым способом утвердиться в новой
жизни.
– Кстати, а почему вы уехали? Такая замечательная, благополучная семья,
ваша собственная карьера театрального художника тоже складывалась весьма успешно...
– Все так. Но только в тени большого дерева ничего не растет. Пока я жил здесь,
меня постоянно попрекали отцом, говорили, что я работаю благодаря тому, что
папа нашел мне контракт, читаю лекции благодаря тому, что это организовала мама,
и так далее. Мне хотелось доказать: я и без них чего-то стою...
– Значит, в каком-то глубинном, психологическом смысле родители вам
мешали? Вернее, их известность...
– Да, конечно. Увы, зависть – неотъемлемая часть нашей национальной культуры.
– Как отнеслись к вашему отъезду родители?
– С пониманием. Отец написал мне трогательное письмо с такими словами: «Поступай
так, как тебе велит сердце». Хотя он из-за моего отъезда имел неприятности.
Родители бывали за границей и понимали, что таких возможностей, как там, мне
здесь не получить. Я говорю не о материальном благополучии, а о знаниях и впечатлениях,
о возможности путешествовать, увидеть мир. Для художника это особенно необходимо.
Останься я в СССР – сколько еще лет мне пришлось бы ждать шанса посмотреть Италию,
замки Франции и Испании, остатки древних цивилизаций Южной Америки или старый
Китай? Это сейчас каждый студент может поехать на летние каникулы собирать клубнику
в Голландию или красить дома в Швецию. Тогда мы и помечтать об этом не могли.
| |
 |
|
княгиня Ирина Юсупова (дом «Ирфе», 1924 г.) |
| |
– Как началась ваша знаменитая коллекция?
– Я начал ее собирать еще в Советском Союзе, когда комиссионные и антикварные
в Москве были наперечет. Они покупали только уникальные музейные вещи, а люди
переезжали в новые квартиры и выкидывали на помойки самые ценные семейные реликвии.
Такое было в людях воспитано отношение к прошлому – бросовое. Мне было двенадцать
лет.
– Ну что вы могли собрать в двенадцать лет?
– Первую икону я принес с помойки, когда мне было восемь, если уж на то пошло.
А в двенадцать я уже собирал старинные платья, зонтики, вышитые бисерные ридикюли,
шляпы, туфли, альбомы со старинными фотографиями. Обо мне тогда сделали телепередачу!
А когда мне было шестнадцать, журнал «Юность» опубликовал со мной интервью уже
как с известным коллекционером антиквариата. Назывался материал «Никуда не деться
от Сани Васильева». В Париже начинать, конечно, пришлось с белого листа, но
кое-что у меня за плечами было. Свой первый контракт в театре города Пуатье
я получил через два месяца после эмиграции. Так что мыть посуду на Монпарнасе
пришлось недолго...
– Но все-таки пришлось?
– И я этого не стыжусь. Это был полезный опыт. С тех пор я очень хорошо мою
посуду. Я и ковры пылесосил, и стирал занавески, и серебро чистил в чужих домах.
А после премьеры в Пуатье пошли контракты с французскими театрами. Первые эскизы
балетных костюмов для Парижа мне заказала Майя Михайловна Плисецкая. И сказала:
«Сашенька, вы должны работать для балета!» Эта фраза сыграла большую роль в
моей дальнейшей биографии.
Я с ней как с визитной карточкой ходил.
 |
|
|
княжна Мия Оболенская (дом «Ирфе», 30-е гг.) |
| |
В 85-м я получил первый зарубежный контракт – в Рейкьявике. С тех пор работал
в Бельгии, Италии, Швейцарии, Португалии, Англии, Китае, Гонконге, Сингапуре,
Австралии, США, Канаде, Мексике, Турции. Всего я оформил 115 постановок. Мне
говорят, с таким послужным списком пора на пенсию. Но я пока не собираюсь.
– Когда вы вернулись в Россию?
– В первый раз мне позволили приехать в 1990 году. До этого въездной визы не
давали с формулировкой: «Нецелесообразно». Таким образом власти сделали из меня
если не национальную звезду, то национальное достояние.
– А какая разница между звездой и достоянием?
– Звезду знают все, а достояние – избранные. Но я, конечно, шучу. Просто, когда
я наконец приехал, то уже был известным человеком, и это обеспечило повышенное
внимание СМИ к моей персоне и ко всему, что я здесь делал, – оформлял ли спектакли,
читал лекции или делал программы для телевидения.
– Что такое ваша коллекция сегодня? Сколько в ней экспонатов, если,
конечно, они поддаются подсчету?
– Я человек педантичный. Моя коллекция по истории костюма включает пять тысяч
предметов туалета – платья, аксессуары, шляпы, обувь, зонты, сумки, корсеты.
Ее временные рамки – от самого начала XVIII до самого конца XX века. Я обычно
так и называю выставки – «Три века европейской моды». Хочу сделать на основе
коллекции музей моды. В великой России, к слову, до сих пор нет музея моды...
| |
 |
|
княжна Надежда Щербатова (середина 30-х гг.) |
| |
– В великой России и коллекция ваша до сих пор не выставлялась.
– А в Австралию, между прочим, я ее уже трижды возил. Так вот, к пяти тысячам
предметов туалета прибавьте огромный фонд старинных фотографий, начиная с первых
дагерротипов 1850-х годов. Эта часть коллекции – больше десяти тысяч единиц.
Плюс фонд модных иллюстраций и рисунков, модных журналов XIX и XX века, хорошая
библиотека. И еще приличное собрание исторического портрета XVIII-XIX веков
– пастель, масло, всего более ста вещей.
– И где вы все это держите? Не дома же?
– Нет, конечно. У меня небольшая трехкомнатная квартира в Париже. Ее сфотографировали
многие западные журналы и, по-моему, все российские. Поэтому она кажется огромной
и роскошной, но это не так. Коллекцию я держу в деревне Бису под Парижем, в
арендованном хранилище. Хотя, поверьте, человек я небогатый. Моя коллекция стоит
больших денег, но в том-то и дело, что все появляющиеся у меня средства, все
гонорары я вкладываю в нее. Я без конца покупаю новые экспонаты. Хотя и в дар
часто получаю ценные вещи. Последний по времени подарок – платье Майи Михайловны
Плисецкой, которое она мне подарила во время нашей недавней встречи в Литве.
Мы ведь по Литве соседи: у Плисецких-Щедриных имение в Тракае, а наше, о котором
я упоминал, доставшееся нам по линии Гулевичей (девичья фамилия моей мамы),
– в 35 минутах езды. Будучи в последний раз с выставкой в Австралии, я получил
очень ценные подарки от живущих там «русских харбинцев» (русских обитателей
Харбина, бежавших из Китая в годы культурной революции. – Л.В.).
Хотелось бы со временем купить замок где-нибудь на юге Франции и там обустроить
коллекцию, открыть собственную школу моды и костюма. Между прочим, по московским
меркам такой замок не так уж дорог – около 200 тысяч долларов. В Москве столько
может стоить квартира.
– Ну, замок еще привести в порядок надо, обустроить...
– Нет-нет, это цена замка в хорошем состоянии. В плохом и за тридцать тысяч
можно найти. А загородный дом во Франции вообще можно за пять – десять тысяч
купить.
 |
|
|
Тея Бобрикова и неизвестная манекенщица (дом «Ланвен», 1928 г.) |
| |
– Назовите две-три жемчужины вашей коллекции...
– Одна из лучших ее частей – гардероб русской миллионерши Татьяны Налбандовой,
хозяйки завода петровской водки. Она приехала в Париж с полным гардеробом и,
ожидая падения большевиков, не распаковывала чемоданы. Ждала-ждала, мода тем
временем переменилась. Она заказала новые туалеты. А ее московские чемоданы
были распакованы только в 1992 году. Вся эта уникальная коллекция попала ко
мне. Ни Эрмитаж, ни московский Исторический музей не могут ничего противопоставить
целостности и сохранности этого гардероба. Конечно, моль чуть-чуть потратила
соболиные шубы, но это все издержки... У меня уникальная коллекция вееров рококо
1750-1760-х годов – двадцать пять штук...
– Она тоже пришла целиком?
– Нет, веера я собирал по всему миру. И, наконец, еще одна жемчужина, как вы
выражаетесь, – уникальные костюмы, сделанные по эскизам Бакста в мастерской
Ламановой.
– Коллекционирование часто связано с мистикой: у каждой вещи своя аура,
тем более когда это личные вещи, предметы туалета. Что-нибудь мистическое случалось
в процессе охоты за экспонатами?
– Не так уж часто. Как-то, работая в Большом театре Мехико, я купил на тамошнем
блошином рынке половину веера эпохи романтизма. Замечательной красоты вещь,
но надвое разломанная, только половинка осталась. Приехав через несколько лет,
на том же рынке, причем у другого торговца, я нашел вторую половину, которая
словно меня дожидалась. Мистика ли это? Скорее, просто на ловца и зверь бежит.
– Вывели ли вы для себя какие-нибудь закономерности в процессе коллекционирования?
Скажем, где сохранилось больше русских вещей?
| |
 |
|
Александр Александрович |
| |
– В России сохранилось много ценностей. Другое дело, в каком они состоянии.
Много вещей траченых, битых. Те же платья из-за послереволюционной бедности
перешивались, перелицовывались по многу раз. Жизнь в коммуналках не способствовала
музейной сохранности предметов, которые я собираю. Обнаружить в России гардероб
Татьяны Налбандовой нельзя и мечтать. А в остальном – какие закономерности?
Например, замечательную коллекцию русских кокошников XVIII века я купил в Белграде
– их собрал до революции сербский посланник в Петербурге. Много кокошников я
нашел в Лондоне. Недавно, будучи в Турции, набрел в Стамбуле на уникальное русское
купеческое платье 1860-х годов из шелковой ткани «в большие букеты».
– Вот и закономерности: все ведь маршруты русской эмиграции – Белград,
Константинополь...
– Да, конечно. Но самое главное для коллекционера – не закономерности искать,
это ведь не наука, а жить с широко открытыми глазами. Тогда много найдешь.
– У вас наверняка агентура по миру...
– Конечно, есть люди, которые мне сообщают о новых поступлениях, что-то для
меня придерживают. Скажем, в Лондоне есть одна индуска, специалистка по кринолинам
и тюрнюрам. Я у нее постоянный покупатель. В Америке есть люди, которые ищут
вещи специально для меня. Другое дело, что на хорошую вещь не всегда хватает
денег. Я ведь частное лицо, за мной нет и никогда не было никаких фондов или
спонсоров. Вот досада, что ни разу в жизни мне не встретился какой-нибудь нефтяной
магнат, который сказал бы: «Какие проблемы? Мы вам поможем собрать музей костюма!»
– Возможно, вы со мной не согласитесь, но, на мой взгляд, самое замечательное,
что вы сделали, – это «Красота в изгнании». В этой книге о русских красавицах,
уехавших из России после 1917 года и ставших в эмиграции – в Париже, Берлине,
Харбине, Константинополе – манекенщицами, портнихами, хозяйками модных домов,
законодательницами европейской моды и стиля, вы открыли и сохранили для истории
целую эпоху из жизни нашей нации. Когда я читал книгу, изумительно изданную
издательством «Слово», рассматривал удивительные женские лица, у меня было ощущение,
что какая-то русская Атлантида на глазах поднимается из глубин забвения. Вот
вы пишете, что эти женщины, принадлежавшие к лучшим фамилиям России и вынужденные
в эмиграции впервые в жизни пойти работать, чтобы не погибнуть с голода, по
сути дела, изобрели ремесло манекенщицы. Это особенно интересно сегодня, когда
эта профессия стала одной из престижных и многие ее представительницы – культовые
фигуры, наряду с кинозвездами и звездами шоу-бизнеса...
– Да, именно эти женщины облагородили профессию. Если до русской эмиграции и
существовали манекенщицы из числа кафешантанных певиц и кордебалетных балерин,
то это было занятием, что называется, низкого свойства. Титулованные аристократки
сделали его светским. То, что сегодня жениться на манекенщице почтут за честь
нефтяные магнаты, – заслуга наших многочисленных княжон и графинь, которые вышли
в 20-е годы на подиум. Я посвятил книгу парижанке, русской портнихе Наталье
Петровне Бологовской. Она первая рассказала мне о русских портнихах и манекенщицах
и русских домах моды на Западе. Мы встретились, едва я приехал в Париж, и для
меня это было совершенным откровением. Хотя, как вы понимаете, я был не самым
далеким от истории и моды человеком. Для «Красоты в изгнании» я десять лет собирал
в архивах документы: ни одной книги или даже рукописного исследования на эту
тему не существовало.
 |
|
|
Александр Павлович в Венеции |
| |
– Труды себя оправдали: книга стала бестселлером, издана в Нью-Йорке
и, главное, в России, где ее давно не найдешь ни в одном магазине...
– В марте выйдет третье издание. Для меня тоже особенно важно, что книга получила
резонанс в России. Она здесь помогла привить совершенно новый патриотизм – в
области моды. Теперь многие говорят: «Мы, русские, в Париже еще в незапамятные
времена диктовали моду...» Это, конечно, шутка, но в ней есть доля правды. Я
считаю, есть моя заслуга в том интересе к моде и ее истории, который в последние
годы возник в России. Какой журнал ни открой – статья по истории моды, про какого-нибудь
дизайнера, знаменитую манекенщицу. Этого никогда раньше не было! И я счастлив
тем, что сегодня русские люди хотят гордиться своими соотечественницами – портнихами,
манекенщицами, вышивальщицами, кружевницами.
– Вы ведь многих из этих замечательных женщин застали, когда приехали
в Париж двадцать лет назад...
– И до сих пор жива знаменитая манекенщица 20-х годов Тея Бобрикова, звезда
дома «Ланвен». Я застал многих «мисс Россия» – победительниц конкурсов красоты
30-х годов. Встречался с внучкой Юсупова Ксенией Эсфири, с княгинями Трубецкими,
Оболенскими, с представительницами самых громких русских фамилий. Их объединяло
одно – безумная любовь к своей стране и боль за нее. Чего в самой стране я ощущаю
далеко не всегда. Все эти люди, прожившие на чужбине многие десятилетия, не
переставали чувствовать себя русскими, частью России. Число красавиц среди этих
женщин превосходило все мыслимые пропорции. Я назову леди Апди, урожденную Ию
Ге, внучатую племянницу знаменитого художника, Варвару Раппонет, манекенщицу
дома «Скиафаррели» в 40-е годы, Аллу Ильчун, манекенщицу дома «Диор» в 40-50-е...
Некоторые из них сначала не хотели открывать мне двери, ссылаясь на то, что
я видел их фотографии 30-х годов, а к 90-м они несколько изменились. Телезрители
их видели в цикле моих передач «Дуновение века». Его уже дважды показали по
каналу «Культура», номинировали на «Тэффи». «Тэффи» я так и не получил. Но это
меня не расстроило, я понимаю, что здесь, в стране, другие приоритеты. Сейчас
на «Культуре» мы готовим новый проект – об истории предметов моды. Он должен
выйти весной.
– Ваши героини были исключительно красивы даже в 90-е, когда мы их увидели
в «Дуновении века». А были ли среди них женщины, необычные по своим интеллектуальным,
моральным качествам?
– Безусловно. Например, Гали Баженова получила орден Почетного легиона за участие
во Второй мировой войне. Она руководила полевым передвижным госпиталем в армии
де Голля. Людмила Лопато, замечательная певица и актриса, сейчас издала в Москве
книгу о своем жизненном пути. Помимо успешных выступлений на сцене, в 60-е годы
она открыла ресторан «У Людмилы», который долго оставался самым модным и престижным
заведением Парижа, собиравшим за своими столиками элиту нации.
– Саша, вы много лет занимаетесь модой. Сформулируйте, что это такое...
| |
 |
|
Татьяна Ильинична на сцене ЦДТ |
| |
– Мода – это манера жить. Манера жить в данную эпоху. Мода не начинается и не
заканчивается на одежде, она включает весь комплекс поведения в обществе. Это
и манера ходить, отдыхать, путешествовать, держать тех или иных собак или цветы...
Мода тотальна, мы все живем под ее диктатом, и вырваться из ее когтей, показать
свою эксцентричность и экстравагантность – удел избранных.
– Вспоминая советскую Россию, Москву времен нашего детства и юности:
мы что, были полностью отрезаны от мира, в котором царствовала мода?
– Конечно, нет. В книге «150 лет русской моды в фотографиях», которая сейчас
готовится к публикации, я как раз объясняю, каким образом мировая мода просачивалась
в СССР. Это не был постоянный процесс, он шел рывками. Очень сильным был импульс
1940 года, после занятия советскими войсками Прибалтики и Западной Украины.
Открытие таких модных городов, как Рига и Львов, дало колоссальный импульс вдохновению
советских модниц. Затем 1945 год: не только из Германии, но из Манчжурии, как
пел Высоцкий, «пришла страна Лимония, сплошная Чемодания». Потом суровое затишье
50-х – и новый всплеск в связи с фестивалем молодежи и студентов 1957 года...
Хрущевская оттепель, когда в Москве появились первые выставки западных стран...
Мини-юбка десять лет ждала, чтобы выйти на московские улицы. Ее изобрели в 1961
году, а у нас она появилась в начале 70-х. Я не говорю, что наша мода всегда
отставала на десять лет, но на пять-то уж точно. В эпоху Брежнева фарцовщики
хорошо постарались, чтобы приобщить Россию к мировой моде. Сейчас момент отставания
практически сведен на нет. Все знают, что новые русские – самые модные клиенты
в мире. Немного найдется французов, англичан или американцев, которые бы так
пристально следили за тонкостями моды, как новые русские.
– Только нет ли в этой приверженности моде излишества, чрезмерности,
вообще присущей русскому человеку?
– Конечно, есть, вы абсолютно правы. Русских модниц на Елисейских Полях видно
за сто метров. Нередко они выглядят карикатурно, потому что принимают фотографии
в «Вог» или «Харперс» за буквальное руководство к действию. Они не понимают,
что стилист в модном журнале создает образ вовсе не для улицы, а чтобы дать
людям некую идею, квинтэссенцию стиля... Но это все пройдет. Это болезнь роста,
расплата за долгие годы самоизоляции России. Я пристально слежу за приобщением
страны к моде, за развитием модного бизнеса. В каком-то смысле стараюсь его
стимулировать – преподаю уже десять лет в МГУ, в Высшей школе экономики, разъезжаю
с лекциями по городам России. В Самаре, на родине отца, провожу каждый год конкурс
моды «Поволжские сезоны Александра Васильева». Не могу вам передать, насколько
талантлива российская провинция. Россия возвращается в Европу во всех смыслах,
в том числе в модном.
|
