|
Он гениально играл обольстителей, мафиози и нищих, но его фирменный «конек» –
бароны, графы, генералы и царедворцы. Бывший «член английского Клуба самоубийц»,
ныне он член питерского отделения просто Английского клуба, член Всемирного клуба
петербуржцев. Народный артист России, кавалер орденов Почета и «За заслуги перед
Отечеством». Терпеть не может вопросов вроде: «Было ли больно, когда Григорий
Мелехов лупил его плеткой в «Тихом Доне?» Или: «Трудно ли было сниматься в 60-градусную
жару в Сахаре?» Он оставался один на один со львом, вышедшим из клетки, ползал
в компании огромного удава по крыше и прыгал с мачты в Черное море в декабре.
И считает, что все это просто работа и не стоит ее героизировать. Но поговорить
на любые другие темы – пожалуйста, и с удовольствием.
– Игорь Борисович, что означает ваша фраза: «Театр я полюбил с детства»?
С детства мечтали об актерской карьере?
– Не могу сказать, что со школьных лет я мечтал сыграть, например, капитана Немо
или д’Артаньяна, но потребность лицедействовать, изображать, смешить и танцевать
у меня была всегда. Не из тех я мальчиков, которые играют в хоккей и в казаки-разбойники
по подвалам и чердакам… Когда мама уходила на репетиции – она была балериной,
в тридцатые годы работала в Ленинградском мюзик-холле под руководством великого
балетмейстера Касьяна Голейзовского, – мне нравилось брать ее грим, рисовать себе
усы, бакенбарды, надевать театральные костюмы. И импровизировать… Это были именно
импровизации на какие-то героические, романтические сюжеты, но без всякой литературной
основы, без текстов и монологов. Помню, из «ценного» реквизита у меня была шпага
– настоящая, французская. В 1941 году моя бабушка вместе с мамой, перепуганные
войной и запретом на хранение дома любого вида оружия, разломали ее и закопали
где-то во дворе.
– Как мама относилась к вашим увлечениям?
– Она не подталкивала, но и не запрещала. А вот бабушка… Бывало, когда я учился
во вторую смену, скручивала полотенце и с криком: «Одевайся – в школу пора» бегала
за мной по длинному коридору нашей коммунальной квартиры. В детстве я устраивал
«кукольные» спектакли: ставил стулья с высокими спинками, накрывал их скатертью,
будильником давал звонки к началу представления, созывая всех соседей по квартире…
Потом была школьная самодеятельность, хореографическая студия ДК имени Капранова,
Ленинградский дворец пионеров, где в ансамбле Исаака Дунаевского я танцевал знаменитую
«Тачанку» в постановке Аркадия Обранта. Играли пьесу «Принц и нищий». Я – лорда
Гердфорда, а ныне покойный Игорь Горбачев – принца…
Во время войны хореографическое училище вместе с Мариинским театром эвакуировали
в Молотов (ныне Пермь). Я учился в восьмом классе. В свободное время выступал
в госпиталях, читал раненым Константина Симонова: «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…»
Потом оборонный завод… Потом бросил школу и поступил в театральную студию при
молотовском драмтеатре. Состав педагогов, которые преподавали нам теоретические
предметы, – «сливки» театральной России. Стефан Стефанович Мокульский, Сергей
Сергеевич Данилов, Алексей Карпович Дживелегов. Это были столпы культуры! Занимался
там полтора года, а уж затем поехал в Москву – поступать в артисты. Подал заявление
сразу в четыре театральных вуза и в два из них прошел по конкурсу. Свой выбор
я остановил на школе-студии при МХАТе.
– Вы как-то сказали, что среди ваших сокурсников немногие стали известными
актерами…
– На курсе нас училось всего девять. Заводилой была Марина Ковалева. Очень рано
умер талантливый Саша Михайлов, который снялся в «Двух капитанах», был хорошим
артистом Алеша Покровский, но почему-то он расстался с МХАТом и перешел на песни
под гитару… Пожалуй, самым ярким и популярным актером стал Миша Пуговкин. Мы
очень дружно жили с ним в общежитии, в комнате без двери и окна. Но по окончании
студии во МХАТ меня не позвали.
– Почему?
– Потому что посчитали, что я не мхатовский артист. И были правы. А те, кто считался
мхатовским, увы, растворились в «театральном молохе».
– Как проводили свободное время студенты вашего поколения?
– Учились. И каждый вечер смотрели великих стариков. В школе Художественного театра
была негласная рекомендация «поменьше посещать спектакли других театров», а я
как раз шлялся без конца по другим театрам. Да, я смотрел мой любимый мхатовский
спектакль «Три сестры» 17 раз, но я пересмотрел и весь репертуар обожаемого мною
Камерного театра – мне очень нравилась его театральность, зрелищность, экспрессия,
пластика, речь и, конечно, божественная Алиса Коонен. Я ходил в еврейский театр,
потому что там бушевали бешеные страсти короля Лира. Любил Вахтанговский.
– Говорят, вы косвенно причастны к тому, что Олег Ефремов поступил в школу-студию
МХАТа?
– Он пришел на первый тур, читал «Желание славы» Пушкина, читал замечательно,
яростно и всем так понравился, что мы, тогда уже студенты школы-студии, с нетерпением
ждали его на второй тур. Но он не пришел. Мы с Толей Вербицким с трудом разыскали
его адрес и пришли к нему домой. А он, оказывается, идти в артисты передумал,
решил поступать в какой-то технический вуз. Долго его переубеждали… А потом
все отучились. Я уехал в Ленинград, Олега пригласили в Центральный детский театр
– как мы между собой шутили, «иванушек-дурачков играть», Толя был принят во МХАТ.
Когда через несколько лет, создав прекрасный театр «Современник», Ефремов перешел
в Художественный театр, он начал игнорировать и избегать всех своих бывших однокашников
по школе-студии и тех, кто работал в театре до него. В итоге судьба многих из
них сложилась печально, а у Толи Вербицкого – просто трагически. Настоящий, потомственный
мхатовец, красавец, он проработал там несколько лет, блистательно сыграл в кино
Печорина, а в театре не получал ролей. Не выдержал унижений. Однажды закрылся
на кухне и открыл газ…
– Итак, во МХАТ вас не взяли…
– Пригласили в Центральный детский театр, но в Ленинграде пропадала наша жилплощадь,
пустовавшая всю войну… Пытался поступить в Пушкинский театр, мне устроили пробы,
я увлеченно репетировал в пьесе Бернарда Шоу, но… не состоялось. Потом пригласили
в театр Комиссаржевской.
Меня приютила семья народного артиста СССР Владимира Ивановича Честнокова и его
жены Евгении Владимировны Аскинази. В театральных кругах в Ленинграде это был
самый известный дом. Здесь бывали и москвичи Юрий Завадский, Вера Марецкая, Ростислав
Плятт, автор оперы «Тихий Дон» композитор Иван Дзержинский с очаровательной женой
Женей Каретниковой, художники Александр Тышлер и Натан Альтман с Ириной Щеголевой,
светской львицей и необыкновенной красавицей, молодой драматург Саша Володин,
режиссеры Кожич, Суслович. Когда они собирались, я сидел в углу на диванчике из
красного дерева и впитывал в себя все, что видел и слышал. Там не было разговоров
о том, кто купил дачу, какая у кого марка машины. Таких разговоров в домах, в
которых, по сути, я вырос и воспитывался, просто быть не могло. Обычно скромное
застолье, где на кузнецовской посуде подавались простой винегрет и пироги с капустой
и рисом. Помню, Честноков доставал томик «Горя от ума», и они с Виталием Полицеймако
читали по ролям: он за Чацкого, Полицеймако – за Фамусова. А вино… Если кто
принесет, могли выпить, а нет – было «плодовое» с их дачи. Это было не главное…
Где теперь такие люди, где теперь такие актеры? В какой дом может войти молодой
актер, чтобы ощутить вкус культуры, искусства, таланта? Может быть, молодые знают,
где найти такой дом, – я не знаю…
В театре Комиссаржевской я отслужил семнадцать лет.
– То есть вас не разрывали на части худруки и режиссеры?
– Да, на части не рвали. Правда, храню до сих пор письмо от Михаила Царева с приглашением
в Малый театр. Посчастливилось играть в спектакле Товстоногова «Гроза». Но только
роль Листницкого в «Тихом Доне» сделала мне всесоюзное имя и определила мою киносудьбу.
– Как вы попали к Герасимову?
– На съемках фильма Григория Козинцева «Белинский», где я играл в массовке, я
подружился с двумя его учениками, молодыми режиссерами Стасиком Ростоцким и Вениамином
Дорманом. Я в это время уже работал в театре Комиссаржевской, но дружба с ними,
личностями очень яркими, интересными, образованными, чудесно знающими поэзию,
многое давала мне. В компании с ними весело гуляли – то на яхтах по Финскому заливу,
то на охоту ездили, на медведя. И однажды я позвонил – просто чтобы отметиться,
мол, я в Москве, а Дорман, которого, как оказалось, Герасимов взял к себе вторым
режиссером, вдруг спросил меня: «Ты читал «Тихий Дон»? А знаешь, что там есть
роль – Евгений Листницкий? Посмотри-ка и приезжай!» Я бегом в библиотеку… И
вот еще до знакомства с Герасимовым я надеваю френч, высокие офицерские сапоги,
мне клеят легкие усики и – ведут в кабинет шефа. Там сидели Тамара Макарова, оператор
Раппопорт, администратор Кушлянский. Вхожу – подтянутый, в золотых погонах, сапоги
блестят. Здороваюсь. Целую руку Тамаре Федоровне, скрывая волнение, и неожиданно
для себя с ходу спрашиваю Герасимова: «Сергей Апполинарьевич, у Шолохова описано
пенсне Листницкого. Хочу с вами посоветоваться, какое будет лучше, прямоугольное
или овальное?» И примеряю оба. Потом Кушлянский рассказывал: «Ты так спросил про
пенсне, как будто все остальное уже решено и то, что сниматься будешь ты, – сомнений
нет». Все! Вот эти два нюанса – вопрос на уровне профессии и… поцелуй руки Тамары
Макаровой (которая, кстати, когда-то танцевала вместе с моей мамой) – разом перевернули
всю мою жизнь. Кто-то мне тогда сказал: «Игорь, ты выиграл 200 тысяч по трамвайному
билету». Получить роль у Герасимова в шолоховской картине, не будучи его учеником,
действительно было равносильно безумному выигрышу…
– Говорят, отрабатывая офицерскую выправку, вы носили стаканы с водой на
плечах и побили кучу посуды. И что лихо научились скакать верхом под началом
своего деда, служившего в царской кавалерии.
– Побил немного – вовремя перешел на пластмассовые. И насчет «лихо скакать» тоже
не совсем так. Мне было лет пять, когда дед привел меня на угол Инженерной и Садовой,
где стояла его кавалерийская часть. Вывели лошадей, он посадил меня на одну, и
по внутреннему дворику я сделал первые шаги в седле под присмотром деда… Перед
«Тихим Доном» была уже настоящая школа верховой езды – мы два месяца занимались
в Москве.
– После роли Листницкого посыпались предложения…
– Следующая роль в «Поднятой целине» – тоже поручик, Лятьевский, одноглазый. И
после – «Пароль не нужен», «Даурия» и так далее – тоже офицеры. Но роли разные,
даже внешне – то с глазом, то без… (Смеется.)
– За эти роли, как ни сыграй, не светили ни Сталинские премии, ни звания.
– В то время, даже если в каком-нибудь провинциальном театрике шел спектакль и
там была роль Ленина, актер, ее игравший, был обречен на получение звания заслуженного
артиста, ордера на квартиру и добавки к жалованью в сто рублей. Он был о-бре-чен!
И, конечно, актеры, играющие отрицательные роли, тоже по-своему были обречены.
Но для меня в тот момент важнее было само участие, общение с таким режиссером,
как Герасимов.
– Вас не приглашали на роль Ленина?
– Зачем? Из 120 картин, в которых я снялся, партийных ролей у меня было всего
две – Бонч-Бруевич в картине «Доверие» и секретарь парткома Артюшкин в «Обратной
связи». Причем последний был задуман, разумеется, как герой положительный, но
не без иронии. Режиссер Трегубович не очень любил Советскую власть за раскулаченных
и расстрелянных в Сибири родных и специально пригласил на эту роль меня. Он понимал,
что в силу индивидуальности я обязательно использую весь свой арсенал юмора и
скрытой иронии, то, что называется «умный не скажет, дурак не поймет». И оказался
прав! На премьере в Доме кино – я сейчас не помню, на какое мое слово или фразу
или на какой-то жест, – были смех и аплодисменты.
– Как удавалось, играя «классовых врагов», не повторяться?
– Завет Станиславского. Играя злого, найди, где он добр. Даже в «Даурии», играя
жестокого карателя есаула Соломонова, я думал о том, что у него есть своя житейская
правда, своя любовь, свои дети, мать, человеческие чувства. Я никогда не играл
схему. Даже если у моего героя не было положительных фраз, сцен или эмоций, я
пытался найти какую-то очеловечивающую деталь. Условно говоря, отдавая приказ
о расстреле, можно понюхать красивые цветы или порадоваться закату.
– У вас были трения с режимом из-за дворянского происхождения?
– Из-за происхождения не было, потому что раньше я писал в анкетах, что я «из
крепостных». Теперь пишу «из дворян». И то, и другое – чистейшая правда, ведь
мои предки – плод любви крепостной Авдотьи Емельяновны Демиденко и сына дворянки,
Анны Павловны Шерер, Адама Христиановича. В тридцатые – сороковые годы гордиться
дворянским происхождением не рекомендовалось, и мое поколение в этом смысле было
не особо болтливо, если вспомнить 37-й год. Второй муж моей мамы погиб в лагерях,
маму тоже арестовали… Мне этого никогда не припоминали. Но страх оставался на
десятилетия. Помню, в 1968 году в составе делегации Комитета защиты мира я оказался
в Китае в разгар культурной революции. Ничего не было понятно, что это такое.
Я видел казни, идущих по улицам пожилых арестованных интеллигентного вида с большими
камнями на шее, видел, как бьют женщин за то, что у них длинные волосы… Целыми
днями шли демонстрации с тысячами портретов Мао… На площади в Пекине, как черные
змеи, лежали сотни отрезанных девичьих кос. На каждом этаже в шанхайской гостинице
стояли стенды, на них цитатники Мао, брошюры о культурной революции. На русском
этаже – на русском языке, на других – на английском и так далее. Но наши сопровождающие
брать ничего не разрешали. Мне хотелось узнать, что же в Китае происходит, и я
взял несколько брошюрок с цитатами Мао. Когда поезд с делегацией подходил к китайско-советской
границе, по радио сообщили: все, что было запрещено, пожалуйста, сдайте… От
осознания того, что это будет моя последняя поездка за рубеж, меня охватил ужас.
Я решил избавиться от этих брошюрок. Но как? Выбросить в окно? Нельзя, потому
что вот уже граница и, увидев летящие бумаги, наверняка вычислят, из какого окна
их выбросили. Я иду в туалет (эти помещения в вагоне очень большие), рву на мелкие
кусочки цитатники, бросаю их в унитаз, нажимаю на педаль, и… все эти бумажки
фонтаном вздымаются от ветра и разлетаются по всему туалету, забиваются в щели,
прячутся за трубы… Вот уже граница, а я в ужасе ползаю по полу, собираю, а они
опять взлетают… Что вы – трагедия! Слава Богу, обошлось…
– Михаил Пуговкин рассказывал, что знаменитый танец «втустепь» для «Свадьбы
в Малиновке» он репетировал два с половиной месяца. Вы тоже во многих фильмах
танцуете и даже поете…
– Я не обладаю особенными вокальными данными, но танцую с детства. В картине «Зеленая
карета» я придумал такой трюк: в одной из сцен мой герой, актер Николай Дюр, в
ответ на какую-то реплику тростью сбивает с головы свой цилиндр, ловит его на
ногу и потом ногой же возвращает его на голову. Вот это – два месяца пота! Каждый
день! Но ужас был в том, что дома это уже получалось всегда, а на съемке шесть
дублей – цилиндр на полу. Мой большой друг режиссер Ян Борисович Фрид сердился:
«Игорь, мы больше не можем тратить пленку!» Мне было так обидно, что я взмолился:
«Еще один дубль!» Получилось! Было снято и вошло в картину…
– Вы капризный актер в плане выбора ролей и режиссеров?
– У меня было только три «громких» случая отказа от роли. Один – у режиссера,
у которой я уже снимался в трех картинах. Она предложила мне роль, но в первый
съемочный день мне вдруг показалось, что все это настолько вторично, я уже такое
играл… Я написал письмо замечательной женщине Надежде Николаевне Кошеверовой
с глубочайшими извинениями. Несколько раз отказывался сразу, потому что мне не
нравились сценарии. А еще был случай, когда мне понравился сценарий… Это было
в Киеве, на студии Довженко, роль очень хорошая, но кто-то из наших актеров сказал
мне: «Игорь, да ты что, с ума сошел – сниматься у этого режиссера! Он же жлоб
и бандит!» Через несколько дней звонок из Киева, и я сообщаю свои свободные дни.
Договорились. И вдруг получаю хамскую телеграмму от этого режиссера с требованием
отменить спектакль в театре и немедленно прилететь на съемки. Я понял, что с ним
лучше не начинать. Был еще случай. Я начал работу в одной картине. Первая сцена
в бане – мы все парились, выбегали на мороз, прыгали в снег. Все это снимали в
Москве, на территории какой-то воинской части. После съемок, чтобы не простудиться,
я выпил стакан водки и захмелел… А режиссер, оказывается, договорился, что после
съемки мы выступим в клубе этой воинской части с концертом, в благодарность за
баню. Я отказался, и мы с Калягиным уехали по домам. Несмотря на то что режиссер
фильма Виктор Трегубович был мой близкий друг, он дал на «Ленфильм» телеграмму:
«В связи с непрофессиональным отношением…» Короче, он отстранил меня. И в картине
вышло так: я моюсь в бане, а потом мой персонаж куда-то растворился, смылился…
– Вопрос самый банальный – ваша любимая кинороль.
– Роли – как влюбленности. Ты увлечен и ты счастлив, если это взаимно. Жизнь кажется
прекрасной… Проходит время, и ты встречаешь другую… роль, другую любовь и
вновь теряешь голову… Хотя, конечно, есть «этапы большого пути». Есть фильмы,
которые определили мою актерскую судьбу. Не будь их, ничего бы не было. Такими
в моей карьере я могу назвать и «Поднятую целину» режиссера Иванова, и «Гамлета»
Козинцева. Другой пласт ролей – «Зеленая карета», «Летучая мышь», «Собака на сене»
– иной жанр, музыкальный, эксцентрика, юмор, ирония. Потом идут «Приключения принца
Флоризеля». Каждая из картин имеет свою биографию, и я не могу выделить ни одну.
А «Гамлет» со Смоктуновским и четыре картины с Олегом Далем – просто подарок судьбы.
Но со Смоктуновским и Далем надо было ухо держать востро.
– В каком смысле?
– Оба очень любили импровизировать. Я это тоже люблю, но у них все-таки первая
скрипка. И Даль совершенно «увядал», когда его импровизацию партнеры не подхватывали.
Ему было скучно играть «по нотам». А Смоктуновский вообще каждый раз играл по-разному.
Козинцев потом мучился – не мог выбрать дубль, все были интересны по-своему.
– Это правда, что у Даля был тяжелый характер?
– Да, у него был нелегкий характер. Он был человек закрытый, малообщительный.
В первых трех картинах мы снимались, практически не общаясь и только на «вы».
А на съемках «Флоризеля» что-то «щелкнуло» – были совместные ужины в гостиничных
номерах, исповедальные беседы, разговоры о смерти. Едем в автобусе по Каунасу,
навстречу возница с фонарями, черные попоны – похоронная процессия. «Смотрите,
Игорь Борисович, как здесь красиво хоронят… А меня повезут по Москве в автобусе,
в закрытом гробу, как неинтересно…» И вдруг: «А вы придете на мои похороны?»
Я не был на его похоронах, но совесть моя чиста, потому что я организовал два
вечера его памяти – в Москве и Ленинграде.
– Давно замечено, чем талантливее человек, тем трагичнее судьба. Трудно
найти Мастера благополучного от начала и до конца…
– Я играл с Марией Ивановной Бабановой. Актриса великая, а судьба трагическая.
Эммочка Попова из БДТ, с которой в молодости играл из пьесы в пьесу… Ленечка
Быков, у которого я снимался, Олег Даль, Кеша Смоктуновский, Луспекаев – все великие,
а финалы печальные.
– У вас часом не случались бурные романы на съемочной площадке? Например,
с вашей партнершей по «Тихому Дону» Элиной Быстрицкой?
– А зачем мне надо было портить отношения с Герасимовым? (Загадочно улыбается.)
Нет, там я был влюблен в Наташу Архангельскую. Еще мне очень нравилась красавица
Зинаида Кириенко – мы с ней до сих пор в добрых, дружеских отношениях, встречаемся
на разных фестивалях. Зина очень достойная женщина и глубокая актриса.
– Почему актеры чаще других становятся героями невероятных «басен», сплетен?
Стоит какой-нибудь паре сыграть любовь, их тут же и «поженили».
– Во-первых, зрителю интересно, что происходит за кулисами. Во-вторых, если роман
в сюжете и возникает, то может перейти в жизнь. Но до свадьбы это редко доходит.
– Тогда расскажите, как у вас все-таки до свадьбы дошло.
– Это был 1958 год… Мы с Ларисой были знакомы со школы – до войны даже вместе
играли сцену из «Бориса Годунова», я был Димитрием, а она Мариной Мнишек. Война
разметала нас по разным городам. Встретились в Москве. Лариса училась в полиграфическом
институте, а я в школе-студии МХАТа. У каждого была своя личная жизнь. Мы дружили.
Даже попадали в одни компании – она со своим возлюбленным профессором, а я со
своей подругой. А потом… Были вместе в Дагомысе. Как-то проходили мимо тира,
и я предложил Ларисе пострелять. Она спросила: «А что мне будет, если выбью 10
очков из 10?» Я, зная, что она держит винтовку первый раз в жизни, говорю: «Тогда
я женюсь на тебе!» И она ни разу не промазала. Я, как честный человек, женился,
и прожили мы 30 лет. Внучки-близняшки. Одна похожа на нее, другая на меня.
– А если бы она не выиграла пари?
| |
 |
|
Режиссер Алмазов из фильма «Без видимых причин», 1982 год. Игорь Борисович любит играть «людей театра», добрых, талантливых, с душой нараспашку… |
| |
– Наверное, все равно бы женился.
– Чем занимается ваш сын?
– Алексей – индолог по профессии, востоковед. Но работает в Штатах не по специальности.
Занимается компьютерно-телевизионным бизнесом в странах Востока. Прошлым летом
приезжали ко мне. Девочки в восторге от России. Ходили на мои спектакли. Одна
даже всерьез решила стать артисткой.
– В театральной среде вы известны как мастер розыгрышей. Какой считаете
самым удачным?
– Розыгрыши в пору театральной молодости – с очками Алисы Фрейндлих и с волосами
на груди в спектакле «Битва за жизнь» – описаны уже и не раз. А вот однажды моей
очередной «жертвой» стала Нина Ургант. Выступали в сборном концерте, она пела
свою песню из фильма «Белорусский вокзал». И вдруг на сцену поднялась простая
и, судя по всему, не очень адекватная женщина и что-то положила на стоящий в глубине
сцены столик. Нина ее не видит – поет. Зал наблюдает. Оказалось, что женщина оставила
там 50 рублей. Нина была смущена и даже возмущена. Не найдя «дарительницу», кому-то
отдала деньги. Через два дня я ей звоню: «Нина Николаевна? Добрый вечер! С вами
говорят из 25-го отделения милиции. К нам поступила информация о том, что вы берете
взятки от зрителей. Прямо во время концерта. Потерпевшая утверждает, что вы занимались
вымогательством на глазах у переполненного зала. И вторую песню согласились спеть
только при условии, что вам за нее выложат 50 рублей. Подобное имело место?» Перепуганная
Нина начала что-то лепетать и извиняться: якобы зрительницу не видела, деньги
не требовала. «Деньги брали?» – спрашиваю строго, как можно натуральнее. «Нет…
то есть я их нашла, но отдала кому-то из рабочих сцены…» – «Ах, все-таки брали…
нам придется провести очную ставку». И тут я хмыкнул – она меня узнала!
– Ваши партнеры и друзья, зная эту вашу «слабость», опасались вас?
– У меня есть закон: розыгрыш никогда не должен быть обидным, оскорбительным и
не должен наносить моральный и тем более материальный урон. Оскорбить человека
– это не розыгрыш, это хулиганство! Другое мое правило: от розыгрыша обязательно
должны получать удовольствие обе стороны, не знаю, кто больше. Я, например, предчувствуя
развязку, просто от нетерпения балдею. Старые мхатовские актеры очень любили это
занятие. Качалов и Москвин на пари входили, к примеру, в парадное, раздевались
догола, поднимались на лифте на пятый этаж, прятали свои вещи и, прикрывая причинные
места, звонили в первую попавшуюся дверь и говорили: «Простите, мы подкидыши!»
Остальное было не важно, узнавали их или нет. Иногда давали одежду, иногда захлопывали
перед их носами дверь… Проигравшие пари – Леонидов или кто-то еще – оплачивали
гульбу в самом шикарном ресторане. Меня тоже несколько раз разыграл мой друг,
замечательный режиссер Владимир Воробьев. Однажды его театр гастролировал в Одессе.
А я там снимался. Воробьев уговорил меня на бессловесный проход в спектакле из
одной кулисы в другую, в шортиках и обязательно с сачком для ловли бабочек. Я
согласился. Полдня потратил на поиски необходимого костюма – шортиков, сачка и
прочих смешных атрибутов. Вечером явился к спектаклю. Воробьев был изумлен и ошарашен,
долго извинялся. Не мог поверить, что я так доверчив и наивен. Но я не обиделся.
– А что вы думаете по поводу знаменитой эпиграммы Валентина Гафта, посвященной
вам: «Всегда в лосинах, эполетах, Он скромненько стоит бочком. Изящен, молод
не по летам, И…»
– «х… вост по-прежнему торчком!» (Улыбается.)
– Вот именно!
– Это мне делает честь. При своем остром и подчас язвительном уме Валя очень избирателен
в «жертвах» для своих эпиграмм! И я у него в прекрасной компании. Спасибо!
– Игорь Борисович, вы как-то обмолвились, что со скандалом покидали сцену
на 17 лет. Причина?
– У меня не было другого выхода из того унизительного положения, в которое тогда
меня поставило новое руководство театра Комиссаржевской. Я покинул театр и много
снимался в кино. Но привычка выходить на сцену была так велика, что я заболел.
Страдал, даже обращался к психиатру. Мне казалось, что если меня коснуться, то
я рассыплюсь. Я уехал к морю. В санатории, по счастью, оказался Евгений Матвеев.
Мы сидели на пустынном берегу и вроде бы отдыхали. Но в шесть часов вечера, когда
все актеры мира идут гримироваться, я сходил с ума. Потом кино закружило, я немного
смирился. Снимался в четырех-пяти картинах в год. Играл и с Авой Гарднер, с Элизабет
Тейлор в «Синей птице», с венгерским актером Имре Шимковичем в картине «Ференц
Лист», у немцев в «Гойе», у американцев в «Истории Аляски», в Алжире, в Марокко
в фильме «Война трех королей»…
– Как вы считаете: где более удачно сложилась ваша жизнь – в кино или в
театре?
– Главное для актера – востребованность. Душа – в театре. Популярность – в кино,
где замечательные кинозвезды России были моими партнерами. В 1984 году режиссер
Юрий Аксенов пригласил меня в Театр комедии. Соскучившись по сцене, я принял предложение
не задумываясь. «Вам понравилась пьеса?» – спросил меня режиссер. «Когда первая
репетиция?!» – ответил я.
– И как себя ощущали в роли возвращенца?
– Волновался. Роль бенефисная. Коллеги внимательно разглядывали. Пришел на репетицию
подготовленным. Наверное, после 17-летнего сценического воздержания азарт во мне
горел, он и сработал… К слову сказать, рецензент, который оценивал спектакль
«Все могут короли», назвал уникальным случай, когда актер оставляет сцену на такой
срок, а потом возвращается, и небезуспешно. Сыграли мы спектакль около трехсот
раз.
– Вы веселый человек, контактный?
– Контактный – да! Но веселый – нет, скорее, с годами становлюсь печальнее…
«Я теперь скромнее стал в желаньях… Жизнь моя, иль ты приснилась мне?»
– Это написал всего лишь тридцатилетний Есенин…
– Видно, ко мне с запозданием пришли эти мысли. Причина? Я понимаю, что не вписываюсь
в сегодняшний экономический мир. Не очень дружу с «сильными мира сего». Люблю
свой Английский клуб, Всемирный клуб петербуржцев. Там мне уютно. А если чувствую,
что меня зовут для престижности того или иного мероприятия – лицо показать, стараюсь
вежливо избегать подобных тусовок.
– Где сегодня можно увидеть артиста Игоря Дмитриева?
– Я работаю в Театре комедии имени Акимова. Играю там два названия. Параллельно
вот уже несколько лет играю в Театре русской антрепризы имени Андрея Миронова.
Там у меня моноспектакль «Поэзия серебряного века», в жанре мелодекламации, с
пианистом и гитаристом. Я воскресил этот жанр, уничтоженный после революции как
мещанский, упаднический. С удовольствием играю в БДТ в спектакле «Таланты и поклонники»,
поставленном Николаем Пинигиным. Только что закончил сериал «Бедная Настя». Там
россыпь молодых актерских бриллиантинов, помимо популярных звезд. Играю в Москве
в антрепризном спектакле по пьесе Р.Харвуда «Квартет». Режиссер Роман Мархолиа
пригласил международный состав: Барбара Брыльска (Польша), Кахи Кавсадзе (Грузия),
из Петербурга Светлана Крючкова и я. Несмотря на сложности «воссоединения», уже
сыграли 30 спектаклей.
– И последний вопрос: можно сказать, что народный артист России Игорь Дмитриев
в полном порядке и мы его еще увидим и на сцене, и в кино?
– Актер никогда не бывает «в порядке», а тем более, с возрастом, «в полном». Когда
перед 85-летним юбилеем к великому актеру МХАТа Прудкину пришел журналист с вопросом
о планах, Марк Исаакович ответил: «Все бы вроде хорошо, но нет творческой перспективы…»
А я отвечу вам: у английского поэта Роберта Бернса есть такие строчки: «Ты свистни,
тебя не заставлю я ждать».
Фото из архива И.Б. ДМИТРИЕВА
|
