фото РИА «НОВОСТИ»

Наши пути скрестились, когда он уже был кинознаменитостью. В отличие от Смоктуновского или, к примеру, Плятта – актеров для интеллигентного, образованного зрителя – Крамарова знали все. В детском саду строили рожи, повторяя его экранные гримасы. Пенсионеры, забивающие «козла» под кустом сирени, употребляли выражения, запущенные им с экрана. К перелому жизни в конце семидесятых он снялся в сорока двух лентах. Он был в зените советской славы и готовился ко всемирной.

Когда Крамаров входил в вагон метро, все взгляды сосредоточивались на нем. Через минуту подскакивал какой-нибудь матросик или стильная девица, прося автограф. Савелий мгновенно рисовал свой профиль – абрис был отшлифован годами.

Он любил демонстрировать свою славу. Останавливался возле сопливого мальчика в скверике и спрашивал:

– Кто я?

Через секунду, растягивая рот в улыбке, тот произносил:

– Ты Крамаров.

Очередной инспектор ГАИ, остановив его машину и увидев, кто за рулем, мгновенно менял хмурую мину на улыбку:

– Не надо документов! Контрамарочку на просмотр для жены можно получить?

И отпускал с миром.

Уже будучи «отказниками» – людьми, подавшими на выезд из СССР и не получившими разрешения, мы поехали в Пярну. Москва тогда готовилась к Олимпийским играм. Через два дня в гостиницу заявился начальник ракетной части, дислоцированной на закрытом для смертных острове Сааремаа.

– Товарищ Крамаров, – стоя в дверном проеме и отдавая честь, начал он издалека. – Не надо ли вам чего?

– Проси засунуть тебя в ракету и послать в Нью-Йорк, – шепнул я.

– Телевизора в номере нету, – пожаловался Савелий.

– Установим! Мебель новую завезем. Вы только не откажитесь выступить у нас в части перед офицерами. Вертолет пришлю в шесть ноль-ноль.

Выступления к тому времени прекратились, честолюбие требовало пищи, и Савелий согласился. До шести вечера мне удалось его убедить не ехать ради горячих аплодисментов на секретный объект: после этого мы точно не выбрались бы из СССР еще несколько лет.

Режиссер Юрий Завадский сказал мне как-то: «Актер есть человек, который говорит чужие слова не своим голосом». Если это справедливо, то относится к Крамарову ровно на пятьдесят процентов: он всегда говорил собственным голосом, и в этом было его обаяние. Но слова и впрямь мог произносить только чужие: своих у него просто не водилось. Он был катастрофически необразован. Грамотно не мог написать двух строк. Ничего не читал, кроме рецензий о себе. Стены в его московской квартире были оклеены вырезками из киножурналов, про него писавших.

Он в жизни не прочел ни одной книги и хвастался, что ни разу не заглянул в учебники, будучи студентом Лесотехнического института. Он обожал своего друга Жванецкого, потому что его можно не читать, а слушать. Книгу, которую я ему подарил, на следующий день я увидел в квартире у его подруги: он выскреб мою надпись и накарябал свою. Я спросил:

– Зачем?

– Книги, старик, собирают много пыли, – назидательно сказал он.

Откуда он это знал, если книг у него не было? Впрочем, одну я заставил его прочесть, когда мы затеяли некую игру. Это была самиздатная рукопись «Как вести себя на допросах в КГБ».

Почему он решил эмигрировать? Не у многих была такая серьезная причина, как у него. Хотя я вовсе не уверен, что сам он ее осознавал.

– Про тебя написал Апдайк, – сказал я ему. – «Цели наши, которых мы достигаем, навевают на нас скуку».

– Кто это – Апдайк?

– Твой будущий соотечественник.

При своих скромных потребностях, будучи далек от идеологии (клоун – что с него взять?), Крамаров имел все, чего мог желать так называемый «представитель творческой интеллигенции». Не был, правда, депутатом Верховного Совета и Героем Соцтруда, но это ему было и не нужно.

И вот всесоюзная слава перестала ублажать самолюбие. Он высчитал (уж не знаю, где), что в США сорок четыре выдающихся комедианта.

– Я буду сорок пятым, – заявил он.

При его целеустремленности и результатах, достигнутых на родине, мы в его будущем успехе за океаном не сомневались. Он подхватил и повторял фразу: в Америку надо ехать молодым и неженатым.

Подготовку к эмиграции Крамаров начал с омоложения. Посредством косметической операции ему подтянули морщины. Три раза в день он мазал каким-то снадобьем нос, чтобы тот не краснел. Нос блестел, как никелированная ручка, но к появлению сорок пятого комедианта в Голливуде просто обязан был побелеть.

Крамарову отказали: слишком лакомый был кусок для госказны. Изъять фильмы с его участием в прокате и на телевидении (а это было неизбежно в случае его эмиграции) – большая потеря для бюджета, ведь доходы от киноиндустрии, если я не ошибаюсь, стояли тогда на следующем месте после водки. Он считал, что стал заложником своей популярности, и размышлял, как подключиться к нашей борьбе за выезд. Я свел Крамарова со своим приятелем Эндрю Нагорски, шефом московского бюро «Ньюсуик». Объясняя ему причины выезда, актер-отказник сказал, что стал религиозным, а тут за это преследуют.

Крамаров сделал обрезание и стал соблюдать обряды. Но выехать религия не помогла.

Началась подготовка к открытию нашего совместного литературно-эстрадного театра. Мы назвали его «ДК», взяв первые буквы наших фамилий. Я написал комедию «Кто последний? Я за вами» из жизни нашего брата-отказника. Действие происходило в приемной московского ОВИРа, где были установлены новые часы. Каждые полгода в часах открывается дверца, и миловидная девушка в милицейской форме произносит: «Ку-ку!»

Просторную крамаровскую квартиру мы переоборудовали в фойе и зрительный зал. По телефону о репетициях не договаривались, чтобы не привлекать ничье внимание: телефоны наши несомненно слушали. На премьеры каждый день приглашали избранных. Главным образом, по понятным причинам, иностранных корреспондентов. Но вваливалась в квартиру вся отказная Москва, плотно стояла на лестничной площадке и выплескивалась во двор. Крамаров был великолепен. Думаю, что это была его самая реалистическая, самая вдохновенная роль. Игру нашу прекратили просто: у подъезда встала милиция; для входа требовали у зрителей паспорта.

Шум какой-то получился. Крамаровские фильмы продолжали крутить, только из титров теперь вырезали его фамилию. Но его и без титров знали. Он учил английский, однако уроки с молоденькой пухленькой училкой свелись к другому занятию. Перед выездом он знал семь английских слов (включая оба артикля) и старался запомнить восьмое.

Крамарову я помог уехать, а себе нет. Примерно через год его выпустили, и я остался без театрального партнера. После его отъезда в «Литературке» появился фельетон «Савелий в джинсах» о том, как некий актер мучается в США. Забавно, что фамилию Крамарова в тексте вообще не назвали, рассчитывали на всеобщее узнавание. И правильно рассчитывали. Стыдно сказать, но насчет мучений агитка впервые не лгала.

Бедой Крамарова всегда была дырявая память. Начал он свою актерскую карьеру в самодеятельности, но после, в драмтеатре, не потянул, так как не мог выучить ни одной роли. В кино было легче, потому что советские фильмы озвучивались в студии и роль можно было читать по бумажке. Впрочем, монологов от него не требовалось. Выступая перед аудиторией и в кругу друзей, он всю жизнь повторял несколько одних и тех же реприз, но интересно, что и в сотый раз слушать их было смешно.

Крамаров – яркая личность в советском кинематографе. Он всегда играл дурачков. Но не фольклорных, не тех Иванушек, которые оказываются хитрее царей. Его герой – «совок», отважный в распитии и моментально трусящий при виде мента. Он выразил суть советской эпохи своим лицом, которое, как он сам любил повторять, напоминает противогаз. Он много потерял, решив исправить себе косоглазие: это даже гримом не вернешь.

Задолго до гласности он создал образ идеального «совка», счастливого в своем идиотизме. Актерская интуиция Крамарова состояла в том, что он методично, из фильма в фильм, убедительно и смешно олицетворял быдло – основное достояние сталинско-брежневского прогресса. Я не раз говорил ему, что, будь он подростком, он должен был бы сыграть в кино Павлика Морозова.

Перемещение этого крамаровского типажа на другой континент, в общем-то, не получилось. Пропасть между двумя кинокультурами оказалась для Крамарова слишком велика. Это не вина, а беда замечательного актера нашей эпохи. Некролог в газете «Сан-Франциско кроникл» восемью строками описал все его голливудские достижения.

Из-за плохого английского круг ролей сузился до шаржированных русских персонажей, которых в американских фильмах не могло быть много. Кагэбэшник в «Москве на Гудзоне», советский космонавт в «2010», русский посол в «Красной жаре» и русский матрос в «Любовном приключении» – вот и все. Он говорил, что ему платили по требованию профсоюза 2000 долларов за съемочный день, но роли-то были эпизодические.

При этом Крамаров умел хранить достоинство профессионального актера. Режиссер Марк Левинсон, снимавший фильм «Заложник времени» («Prisoner of Time») о русских интеллектуалах в эмиграции, пригласив меня сниматься, хотел, чтобы и Крамаров у него сыграл. Савелий отказался: предложенный гонорар был ниже тех самых двух тысяч за день.

– Лена Коренева у нас играет, – убеждал я, – Олег Видов...

– Нет, мне надо держать марку.

Так мы с ним и не сыграли второй раз.

Он храбрился, много говорил о Боге, но на деле бедствовал и страдал. Его московские интервью выдают стремление пустить пыль в глаза о своем благополучии в Голливуде. Если и есть люди, которым не стоило торопиться эмигрировать, то один из них как раз Крамаров.

В последние годы Савелий говорил мне, что решил жить в Америке, а сниматься в России. Но в российскую действительность ему уже не удавалось «вписаться». К концу дней он наладил, наконец, семейную жизнь, уехал подальше от Голливуда, в Сан-Франциско, но его творческие часы уже остановились. Он умер, не доиграв. Обещанные ему роли, на которые он надеялся в последнее время, опять уйдут к оставшимся сорока четырем комедиантам.

Жаль, что второго зенита славы Крамаров не достиг. На могиле его тут, в Калифорнии, памятник сделал Михаил Шемякин.

Дейвис

Об авторе

Юрий ДРУЖНИКОВ – писатель и историк литературы. Родился в 1933 году в Москве. В 1971 году принят в Союз писателей СССР, в 1977-м исключен оттуда за самиздат и правозащитную деятельность. В восьмидесятые годы предпринял попытку создать независимый Союз писателей. С 1987 года в эмиграции. В настоящее время живет в городе Дейвисе (Калифорния). Международную известность Дружникову принесла книга «Доносчик 001, или Вознесение Павлика Морозова», написанная в Москве в 1980-1984 годах и опубликованная в Лондоне в 1987 году. Роман «Ангелы на кончике иглы» включен Варшавским университетом в список десяти лучших русских романов ХХ века. Профессор русской литературы в Калифорнийском университете, вице-президент американской секции Международного ПЕН-клуба «Писатели в изгнании».