|
Иринею Лионскому, который принял епископский сан в 177 году (город в то время
носил латинское название Лугдунум), в правление императора Марка Аврелия, довелось
противостоять двойной пагубе. В далекой Галлии, как и повсюду в империи, христиане
терпели неистовые гонения от римских властей. Стать христианином в то безжалостное
время означало почти наверняка обречь себя на муки. От кесаря Ириней ничего иного
и не ждал. Но церковь терзала и другая, внутренняя хворь: одолевали паству богомерзкие
еретики, искушали соблазном любомудрия, а ведь сказано же Апостолом Павлом: «не
мудрствовать сверх того, что написано» (I Кор., 4:6).
Зловредная ересь добралась до Лионского диоцеза через Малую Азию аж из Египта,
где лжеучительствовал гностик Валентин, последователь Карпократа. К вящему удручению
Иринея, в гностическую ересь впал и друг его отрочества Флорин; в своем послании
епископ Лионский памятью их общего учителя Святого Поликарпа Смирнского, сгоревшего
заживо на костре, заклинал Флорина одуматься, пока не поздно.
Горе Иринея умножалось еще и тем, что церковь не имела ясных указаний, считать
ли таинственное учение гностиков ересью – оно существовало ровно на тех же правах,
что и десятки других. И епископ Лионский собрался с духом и взялся самолично опровергнуть
ложную доктрину. В своем обширном сочинении он сообщает о гностиках много плохого.
Особенно его раздражало убеждение гностиков в своей избранности. «И делая много
иного мерзкого и безбожного, – писал Ириней, – они обегают нас, страхом Божиим
хранимых от согрешения даже мыслию и словом, как невежд и ничего не знающих; а
самих себя превозносят и называют совершенными и избранным семенем». На этом основании,
утверждал Ириней, валентиниане безбоязненно грешат: любодействуют, едят идоложертвенное,
занимаются колдовством, посещают увеселения язычников, в том числе «ненавистное
Богу и людям зрелище борьбы со зверями и человекоубийственного единоборства».
В доказательство своих обвинений Ириней ссылался на исповеди совращенных проклятыми
еретиками женщин.
Ириней добросовестно изучил труды гностиков и не менее добросовестно изложил их
в своей книге, надеясь таким образом отвратить верующих от ужасной напасти. Но,
как это часто бывает, добился ровно противоположного: увековечил гностицизм. По
книге Иринея изучали его в дальнейшем и впадали в то же заблуждение мистики XVII,
XVIII века – вплоть до XX-го. Семя гностицизма проросло и дало обильные всходы
на русской почве. Философ Владимир Соловьев под влиянием гностиков переосмыслил
христологическую идею Софии Премудрости Божией и утверждал, что в египетской пустыне
она явилась ему воочию, и было ему откровение.
Учением Соловьева, его могучей личностью сродни апостолам был заворожен Александр
Блок, писавший, что Соловьев был постоянно объят тревогой, словно предчувствием
небывалых перемен; что ему суждено было стать провозвестником новой эпохи – эпохи,
которую он сравнивал с временами гибели Римской империи, когда «сквозь величественные
и сухие звуки римских труб, сквозь свирепое и нестройное бряцание германского
оружия уже все явственнее был слышен какой-то третий звук, не похожий ни на те,
ни на другие».
Эти ощущения Блока, который, конечно, и сам был визионером и мистиком, удивительным
образом перекликаются с чувствами ученых, впервые прочитавших в 1945 году гностические
манускрипты Наг-Хаммади. Об этом пишет крупнейший российский коптолог Марианна
Трофимова:
«50-е годы, на которые пришлись усилия первых зарубежных ученых, взявшихся за
эти рукописи, для многих из них были временем тяжелого внутреннего кризиса, рожденного
Второй мировой войной и ужасами фашизма. Нужно было осмыслить горький жизненный
опыт, приобретенный в эти годы, когда люди оказались поставленными в экстремальные
условия существования, стали свидетелями больших социальных перемен, утраты многих
ценностных ориентиров, потрясения привычных нравственных устоев. В найденных рукописях
эти ученые были изумлены показавшимся им близким настроением глубокой неудовлетворенности
реальной жизнью, ощущением потерянности человека в мире, его одиночества. Многих
привлекала установка древних текстов, далекая от теоретической философии нового
времени, напоминавшая им экзистенциальные поиски их собственных учителей и современников».
Не наступил ли и сейчас такой переломный момент истории, время горького разочарования
в социальных доктринах и пути, по которому идет цивилизация?
Гностики утверждали, что мир создан не Богом, а Демиургом – существом порочным,
а потому мир и погряз во зле. Тайна мироздания доступна лишь избранным – они и
обретут спасение и будут вознесены в вечную небесную обитель. Космогония гностиков
чрезвычайно сложна и умозрительна. Как пишут в своей многотомной истории западной
философии Джованни Реале и Дарио Антисери, «гностический опыт как попытка ответить
на вызов своей эпохи оказался слишком хрупким, чтобы завоевать будущее».
Ириней Лионский принял мученическую смерть около 202 года, при императоре
Септимии Севере, и причислен к лику святых. Римско-католическая церковь празднует
его память 28 июня, православная – 23 августа. У Хорхе Луиса Борхеса, знатока
апокрифических текстов и даже автора одного из них, есть рассказ «Богословы»
– о двух непримиримых раннехристианских полемистах. И вот один из них, почив
в Бозе, возносится на небеса. «...в раю Аврелиан узнал, что для непостижимого
божества он и Иоанн Паннонский (ортодокс и еретик, ненавидящий и ненавидимый,
обвинитель и жертва) были одной и той же личностью…»
В.А. |
