СКАЗ О ТОМ,
КАК БЕСЫ РАДУЮТСЯ

Послесловие

Исповедь
    А я остаюсь один. Точнее, лицом
 к лицу с закатным солнцем.
    Это концовка очерка, опубликованного в газете от 7 марта сего года. Тогда, поставив точку, я вздохнул с превеликим облегчением. Как и работники печатного органа. Неприятности, преследовавшие автора, в период подготовки и написания эссе, похоже, перекинулись и на газету. Вдруг закончились матрицы в типографии, из-за чего задерживался выход очередного номера, «глючил», саботировал работу «Internet», кровью наборщика из пораненной руки оказалась залита молитва третьей части...
    Суровое наущение получил ваш покорный слуга от одного известного священника.
    - Оккультисты всех мастей за эту писанину только пожмут вам руку, - выговаривал протоиерей. - Вы открыли дорогу туда, куда вам вообще не следовало соваться.
    - Географические координаты местности намеренно опущены, -  вяло парирую я. - И потом, в первую очередь, речь идёт о моём собственном пути к Богу и Православию.
    - Вот именно, с чего же вы так раскрылись, откуда такая искренность ... в газете?
    - Я считал, что прежде чем получить отпущение грехов, необходимо принести покаяние...
    - Перед кем! - с досадой возражает батюшка.
    Понимаю его. Он не может сказать резче. Он облечен саном.
    Много лет назад я расстался с перспективной работой на телевидении в одной из южных республик, только потому, что надоело и устал «метать бисер...». Вносить посильную лепту в дело просвещения народов в период «развитого социализма».
    Но я не согласен с уважаемым настоятелем. По христианскому обычаю прошу у него прощения и удаляюсь. Мой внутренний монолог не окончен...
    «Идя вперед, рискуем телом, оставаясь на месте - душой», - призвал умнейший из богословов, современный философ диакон Андрей Кураев. Не мог я туда «не соваться». Хотя бы потому, что русский, крещёный, православный. По той простой причине, что несколько лет назад, будучи преуспевающим бизнесменом (попросту спекулянтом), осознал мерзость того, чем зарабатывал. И решил жить так, как живут все. Бедно, честно, горько. Жаль, что кто-то не понял, что «закатное солнце» - это солнце Моего народа, а «инфернальная зона» - суть Моя Россия, раздираемая березовскими, гусинскими, абрамовичами, чубайсами, немцовыми и прочими нерусями, против чего, собственно, я и буду «метать бисер», чего бы это не стоило.
    «Знаешь,  - недавно обратилась ко мне коллега, - принес бы почитать мне что-нибудь по стилистике». Увы, нельзя научить стилю в журналистике, как и в писательском творчестве, как, впрочем, вообще в творчестве. Можно читать и перечитывать «Тараса Бульбу», наслаждаться Тургеневым, учиться у Чехова и Куприна. Но стиль - индивидуален, как и отпечатки пальцев. Помните: «Каждый слышит, как он дышит, как он дышит, так и пишет, не стараясь угодить...»?
    Анемичный стиль современной журналистики, лишенный красок, это тоже «закат», культурологическое поражение «великого и могучего» в войне. Она идет. На уничтожение. Война, цель которой - низведение миллионословного (по Далю) языка, до языка людоедки Эллочки, языка рабов, сдавших без боя последний оплот своей духовности.
    «Знаешь, - отвечаю в тон, - были когда-то в российской словесности три кита: Исповедальность, Патриотизм и Любовь...»
Только так, собственным кровотоком намеревался победить я бесов или , по меньшей мере, очиститься от греха. Известно, что изъявление истины - т.е. аксиомы, не требующей доказательств - само по себе разрушительно для козней дъявола. И прав тут православный отец - цели я не достиг. Не желая сгущать краски и в без того мрачноватой истории, я сознательно опустил важнейшую тему. Тему кровавых преступлений в «инфернальной зоне».
    И они по прежнему радуются.

Майор
    Пятнадцать лет он протрубил участковым. Он видел такое,  что и авторам дерьмового американского «ужастика» не привидится. Его зоной - была моя «зона».
    Я знал его, когда он ещё был капитаном. Помнится, состоялся у нас «мужской разговор» с местным управляющим бригадой; походя, на пьяную голову, но, как выяснилось, намеренно оскорбившим Ольгу. Ну, врезал я ему по черепу, чем пришлось, ну, проломил он мне ломиком подвздошную кость - на том бы и разойтись умиротворенными. Ан нет. Начал тот мужичишка кричать: сын, дескать, у него в милиции работает следователем, и мне - не сдобровать. На что ему посоветовал спрятаться под женскую юбку, благо жена орала матом вместе с ним на пару.
А через день приехал участковый Василий Николаевич.
    - Чего дома сидишь-то, - говорит. - Он уж «заяву» накатал. Вот тебе направление к судмедэксперту. И смотри не медли, не заметишь, как сожрут.
    Какое-то лицо было у капитана... Нет, не испуганное... но знавшее как бы некую тайну. Говорил он в доме, но оглядывался. Понижал голос, будто и в самом деле, у стен бывают уши.
    Словом, «отбрил» я того мужичонку. Принёс он извинения Ольге.
    Но жуткую обиду затаил. Пообещал из деревни меня выкурить.
    Мужики деревенские напротив, шибко зауважали. Управляющий-то как кость поперек горла встал, многим изрядно насолил. «Маловато всыпал»,- вздыхали.
    Так оно и было. Принялся, подлец, моих собак из мелкашки постреливать. Двоих уложил пока, наконец, не поймал я его с поличным. «Ты чего, - говорю, - стрелок хренов, мажешь! Изувечил собаку, так добей». Летит на меня, кулачищами машет. Остепенил. Галоши в разные стороны улетели. Лежит на снегу: «бей», - говорит. «Обойдешься, руки об тебя марать не хочу».
    И вот, возвращаюсь домой как-то вечером. Слышу хлопок. И вроде как пулька над ухом свистнула. Поприсел аж, от неожиданности. На двор его посмотрел. Чисто - никого. Да нет, думаю; ну пьянь, но не такой же дурак, чтоб в человека пулять...
    Забыл, забыл я лицо Василия Николаевича. А Василий-то Николаевич в «зоне» не пятнадцать лет проработал, а все сорок пять; тут год - за три идёт. Если бы такими темпами звания присваивали, быть бы ему сейчас генерал-майором.
    Сидим у него в кабинете - нынче он начальник всем участковым. И ведем разговор складный, да приветливый «не для печати». Как ручеек журчим. Вдруг, бац  - упирается ручеек в преграду. Наотрез отказывается вспоминать майор случаи из той самой деревенской жизни. И опять... нет, не испуганное ... но видавшее виды лицо.
    Да я, особо в тех древних воспоминаниях не нуждаюсь. Вот примеры жестоких примитивно мотивированных  преступлений только за прошлый год.
    Комбайнер Иван Чуев схоронил жену. Допилась баба, вздохнули в деревне. Гля, тридцать четыре года, а сердце не выдержало.
А в скором времени, у комбайнера Чуева скоропостижно умирает теща. Сценарий тот же. Пила. Слегла. Преставилась.
    Схоронили. И вдруг, редчайший случай на деревенском погосте - эксгумация трупа. Сомнительной показалась кому-то кончина бабульки, известной в целом трезвым образом жизни.
    На суде комбайнер Иван признался: денег просил на самогон, бил так, пока внутри у неё всё не «забрякало». Потом начисто вымыл пол. Переодел бабульку во все чистое, кровавую одежду  сжег и, возведя очи горе, пошел собирать соседей.
    И ныне. Пенсионер И.В. остановился у сельского магазина на собственной малолитражке. Не в добрый час. Ехавшие на автозаправщике двое подвыпивших ребятишек, по двадцать годков каждому, переломали пенсионеру Старосельцеву ноги. Загрузив бедолагу в его же «жигулёнок», вместо «скорой помощи»  отвезли на берег весёленького пруда да и добили монтировками.
    Удивительно, «ребятишки» отделались дешево. Один в скором времени женился (в порядке самоосуждения, не иначе), другой выбыл из села. Говорят, дядя «женатика» - заместитель начальника РОВД.
    ...Оказалось - не первоапрельская шутка. В «зоне» подобными вещами не шутят.
    - Николай умер, - сказала мне в субботу Ольга. - Страшной смертью...
    Это был второй «синхрон», снятый на видео в приснопамятный визит в сатанинскую зону. На кассете живой Николай. Мурашки ползут по коже...

Зура
    Зурку с рождения прокляли  родные. Вместе с братом-близнецом. Дело в том, что в пятьдесят восьмом году в киргизском кишлаке Кара-Кульджа побывал русский геолог. Симпатичный веселый малый как-то у степного костра пригрел черноволосую южанку в цветной тюбетейке, в цветастых ситцевых шальварах, и свободном разлетающемся платье поверх молодого тела.
    Поскольку средства контрацепции были в то время в Ошской области неведомы, а аксакалы (то бишь старейшины), сурово блюли нравы мусульманской общины, юному геологу чрезвычайно повезло, что через девять месяцев его уже не было в тех краях.
    Маманю до конца жизни крыли нехорошими словами. Став изгоем общества, она превратилась в лёгкую добычу мужчин. Как-то нужно было содержать двойню.
    Зурку же, преследовало родовое проклятие. В отроческом возрасте, то ли по шалости, то ли преднамеренно единоутробный братец выбил ей левый глаз.
    Кур шермат - одноглазая, звали ее теперь аульные. Прокаженная, добавляли старики. Что это значит - она узнала, став девушкой, с неказистым ещё и от природы лицом, да к тому же, с грязно-русыми волосами - большой изъян в глазах азиатов. В семнадцать лет, по восточной традиции, девица - уже перестарок. В двадцать - старая дева, за которую и калым не возьмешь. Зурка вышла замуж в двадцать четыре, за одинокого древнего вдовца. Исполнив детородные функции и дождавшись появления последышка, старец почил в бозе, должно быть, от натуги.
    Осталась Зурка одна на руках с ребёнком. Больше всего нравилось называть его почему-то Мишей, хотя имел он своё мусульманское имя.

Николай
    Как добру молодцу здоровье сохранить? Проще пареной репы.  Открываем сказку и читаем: «Разожгли тогда костер жаркий, подложили дрова арчовые, в чан налили ключевой воды, довели её до кипения, да и булькнули туда добра молодца».
    Так, или примерно так приговаривал могучий дядька; грудь колесом, косая сажень в плечах, росту под два метра, буденовские усы вразлёт, приготовляя себе баньку. На берегу шумливой горной речки, на двух валунах стоял большой железный ящик, под которым весело потрескивало пламя от смолистых дров. На поляне стояли десятки разноцветных ульев, басовито гудел насыщенный насекомыми воздух, а метрах в ста от палатки, служившей жилищем кочевнику-пчеловоду, сгрудились в кучу пять или шесть курдючных баранов под присмотром сомлевшего от жары волкодава.
    За неимением мочалки, съеденной по случаю баранами, дядька намыливался собственными трусами, решая одновременно проблему стирки. Так же многофункционален был и железный ящик - сиречь ванна, сиречь самодельная паровая воскотопка. Время от времени добрый молодец выскакивал из неё и с лешачьим уханьем погружался на миг в ледяную речную заводь, потом мчался обратно. Лишь горные склоны хребта     Катран-Тау наблюдали бесстрастно за его забавой. И не было на небе ни единого облачка.
    ... Откуда-то взявшаяся тень скользнула по зарослям фисташек и, минуя дремлющее око сторожевого пса, накрыла емкость с беззаботным купальщиком. Одним из щупалец она подхватила с курчавых волос его груди медный крест и долгую минуту вглядывалась в изображение распятого Христа.
    Он сделал шаг вперед. Первый шаг. Тень поглотила его и он растворился в ней.
Скоро-то сказка сказывается, да не скоро дело делается. Не единожды наблюдали они альпийское небо. А внизу,  километрах в пяти по ущелью, дымил кизячной синевой кишлак Кара-Кульджа. И дряхлые курбаши, предводители басмачей, вспоминали недобрым словом усы Семёна Михайловича и островерхий шишак  соратника его Михаила Васильевича, ставших символами большевистской власти и ненавидимого имени «Фрунзе». Знать бы им, что за тень поднималась в горы, может быть и не было продолжения нашей истории. Мигом бы пресекли «межнациональное общение»...
    - Ты посмотри, что творится, - говорил он. - Фрунзе в Бишкек переименовали, русских притесняют как только могут. С квартир сгоняют, грабят на железных дорогах. Везде плакаты понавешали: «Русские в Рязань, татары - в Казань!». Нет, мне надо туда.
    - Куда?
    - На Запад, в Россию.

Зона
    Вот треклятый баран, опять от своих отбился! - приговариваю, пробираясь среди вонючих колхозных овец. - Решил, значит, за «девочками» приударить. Коля, Коля, на, на хлеба, ух, бар-р-ран! Коля не дурак - разворачивается и, ледоколом рассекая отару, уходит от преследования.
    - Да ты погоди, сейчас овец собъю, вот тогда и возьмешь его. А хочешь, пусть до вечера пасётся.
    - Нет уж, к вечеру он с вашими «бабами», точно, с тела сойдёт.
    - Ну как знаешь, - говорит чабан. - Волга, там, там, там, - взмахивает рукой и умная собака тут же останавливает передних овец. Меж тем, задние напирают, прессуют моего барана и, пользуясь моментом, я тут же хватаю его за крутые рога и волоку из отары.
    - Спасибо, - обращаюсь к чабану, - как зовут-то вас?
    - Тёзкой твоему производителю довожусь.
    - Николай, значит, а по батюшке?
    - Федорович. Николай Федорович Кириченко. Ну, бывай здоров, - и, развернув серого мерина, направляет лавину овец вниз по улице.
Ай да наездник! - думаю про себя. В годах мужик, а как верхом держится. Спина прямая, усы вразлёт; такому не скот пасти, а казаковать где-нибудь с вострой сабелькой. Жаль, времена не те...
    Так мы, собственно, и познакомились в девяносто пятом. И шёл ему тогда пятьдесят шестой год. Почти на двадцать лет была моложе Зура.
Уж не знаю, какими чарами околдовала метиска, но поступил «добрый молодец» совсем не по-доброму. Оставил в далеком Джалал-Абаде и жену учительницу, и старенькую мать. Фактически прервал отношения с детьми, уже взрослыми, и многочисленной родней, подавшейся раньше его в Россию. Большую ответственность принял на себя, взяв на воспитание пасынка Мишу. Впрочем, не мне судить. Наверное, была любовь.
    А как же Зура? Зура моментально освоилась на месте, и даже, в некотором смысле, ассимилировалась. Говорок у неё выработался с типичным «рязанским» акцентом. Появились подружки из местных, в основном, непутёвые бесхозяйственные бабенки. Появились и дружки...
Оказалась Зура, вырвавшись из тисков мусульманской нравственности, слаба на передок. Тут-то и взыграло ретивое. А русскому мужику, да ещё и «под шафе», дармовщинка очень глянется. Сутками загуливала Зура, так что не знали ни дом, ни подворье заботливой женской руки.
А хозяйство к тому времени развил Николай основательное. Две коровы, тёлки от них, две лошади - своя и колхозная, свиньи, опять-таки бараны, гуси, утки, куры, индюки. Даже козёл и тот был. Да, забыл ещё про пчел упомянуть. Привез из Азии около пятидесяти пчелосемей. Тридцать из них отдал в колхоз с условием выплаты денег в рассрочку. А тут, гайдаровская реформа. И получил за всё про всё - пшик...
    - Вроде бы есть, что покушать, - жаловался Николай, - да готовить некому. Питаюсь всухомятку, желудок стал частенько побаливать. Как Зуру на место поставить - ума не приложу.
    Горько было мужику и обидно за утраченные альпийские иллюзии. Не раз вспоминал про себя первую русскую жену.
    Зура приводила уже дружков прямо в дом. С родным племянником через неё поссорился Николай. Пробовал бивать - не помогает - грозится милицией. - Стыдно, сетует мужик, и на улицу выйти. Ровный по характеру и спокойный, стал он замечать за собой «нервные всплески» - нет-нет, да и выкинет какое-нибудь коленце. В один из таких моментов поймал он «зазнобушку», одел на шею лошадиный хомут и накрепко стянув его болтами, привязал во дворе к телеге.   Смеху было на всю деревню. Зато Зура, освободившись, тут же упекла его на пятнадцать суток.
Отсидел он половину срока. С милицейских нар попал на операционный стол. Лихо поработал хирург, вырезав вместе с язвой половину желудка. За полтора месяца отлёжки ни разу никто не навестил.
    Куда подевался удалой казак, добрый молодец! Как-то сразу ссутулились  плечи, прорезали лицо ущелья морщин, знаменитые усы - и те обвисли.

Диалектика
    Кто из студентов до конца осилил «сопромат»? Говорят - единицы - гении. Кому известна предельно допустимая нагрузка инфернальной реальности на человеческую психику? Нет таких людей. Во всяком случае, страна ещё находится в стадии «творческого» эксперимента. Искомый ответ лаконичен: «быть» или «не быть». Трагедии почище шекспировских происходят теперь в России повсеместно. Это тщательно продуманная, дъявольски спланированная тактика: очистить воздуси от мужицкого запаха (чит. «Дикий помещик», Салтыков-Щедрин).
Знакомому с диалектикой интеллигенту, наверняка будет понятен нижеследующий пример. Остальным согражданам советую: идти нужно от частного к общему, в малом явлении постараться увидеть большую беду. Да простится мне менторский стиль, опять перед глазами Ельцин: «Диалектика, панимаш».

Развязка

    Едва вытягиваю ноги из грязи. Эту  дорогу полтора месяца назад я  проходил по звонкому морозцу.
    - Ну как живешь? - Нормально. - Жена как? - Да что с ней сделается... А Миша - одиннадцатый класс заканчивает. Ездит в соседнюю деревню каратэ заниматься, по-моему, и девчонка уже есть... - Сколько же лет, как вы вместе? - Считай, с девяносто второго. - К стаканчику-то прикладываешься? - Не без этого... И так далее, ни к чему не обязывающий трёп.
    Дорогу перерезали и скрылись в кустах четыре беспризорных поросёнка, со вставшей дыбом от промозглой сырости щетиной. Значит, хозяина, действительно нет.
    ...Страшной смертью, - звучит в ушах голос Ольги. - Понимаешь... мужское достоинство отрезали.
    Во дворе слышен звук заводящейся бензопилы. Одна, вторая, третья прокрутка... нет, не заводится. Калитку открывает Миша. Красное лицо, весь какой-то взъерошенный. Довольно рослый парень с типичным для киргиза телосложением - удлиненный корпус и короткие кривоватые ноги. Рядом с ним русак, по виду - ровесник, внук Николая из соседнего села Денис. «Пить будешь?» - предлагает. «Наливай. Царство небесное рабу Николаю, - выпиваю. - Пойдем, Денис, покажешь место».
    Времянка ещё хранит хаотичные следы борьбы. На земляном полу оброненная рассада, остатки поросячьего пойла из опрокинутого казана, обломки доильной скамеечки. На столе кислая капуста в железной миске, три ложки и два ножа. Рядом, чудом сохранившаяся в бедламе четверть из-под самогонки с апельсиновыми корками на дне. А в темном углу я заметил... тот самый медный крестик с распятием.
    - Вот тут он и лежал, - показывает на пол Денис. - Головой к двери, на спине. Свитер до горла задран, штаны до колен спущены. Когда менты уехали, я через окно всё рассмотрел. Одно яичко слева от тела, другое висело на какой-то беленькой кишке, члена я не видел, должно быть, закатился куда-то. Вот и пятна от крови... (Тут входит во времянку Миша.) - Слушай, - говорит Денис, - выпить ещё хочешь? - Хочу, - отвечаю. Самого мутит от увиденного. - Пойдем-ка в дом.
    - Вот, мы с дедом вместе гнали, - наливает рюмку Денис, и говорит: - Она это сделала, она. Вчера приезжали следователи и снимали все её действия видеокамерой. И родителям моим подбоченившись, с вызовом заявила: «Да, - говорит, - я его грохнула, и только я. Потом ещё Барона к нему подводила, московскую сторожевую, хотела сделать вид будто пёс ему отгрыз». Только при Мише об этом ни-ни, - наклоняется ко мне Денис.

    Вновь вспоминаю выражение лица участкового Василия Николаевича. ... не испуганное... но знавшее как бы некую тайну...
Входит Миша. По-прежнему красный, взъерошенный. Где же я таким его видел?.. Прикуривает. Выпивает.
    - Сегодня ночью деда во сне видел, - начинает рассказывать. - Всё время со спины. Ходит по двору голый, не повернётся.
    - И я видел, - оживляется Денис. - Тоже голый, тоже ходит, только наоборот, лицом ко мне. И без этого...
    - Нет, ребята, - перебиваю, - вы как хотите, не верю, что его один кто-то завалил. На такого мужика и двоих маловато будет. Да ладно, следствие разберется. А на похороны я приду. Денис, приструни-ка Волгу, пора мне...
    У пастушеской подруги унылый вид. Стоит рядом овчарка, опустила хвост, горестно на меня смотрит.
Вспомнил. В среду вечером ехал я из деревни автобусом. На полпути водитель подобрал Мишу. Был он такой же красный, взъерошенный... Направлялся, должно быть, к девчонке в соседнюю деревню.
    Похороны состоялись в минувшее воскресенье. Погожий выдался денек. С утра возился с пчёлами. Поэтому едва не опоздал на кладбище. По пути зашел в магазин: «Пронесли покойника?» «Пронесли».
    Смотрю против солнца, вижу - телега едет, а на ней кто-то сидит. Здороваюсь на всякий случай: деревенские на сей счет обидчивы. Мужик кивает в ответ. Да кто же это? Ба! Мой давний дружочек, управляющий, здоровается впервые за столько лет. Чудеса.
    У могилы народу немного. Вместе с копальщиками человек двадцать наберется. Не все родичи собрались. Из Киргизии первая жена и старуха-мать дали телеграмму, что приехать не смогут. Далеко. А из ближайшей деревни, что-то не видно ни сестры, ни племянниц. Видать, не захотели...
    Оно лежит, большое тело, едва помещающееся в гробу. На щеке ссадина, окладистая патриархальная борода покоится на груди. Но что это? И голова, и пегая раньше борода стали одного, какого-то грязно-русого цвета. Цвет волос Зуры.
Должно быть так седеют люди?