Орехьевна

Издали этот дом мне показался серебряным.

Подошел поближе - и серебро стало старым-старым деревом. Солнце и ветер, снега и дожди посеребрили деревянные стены, крышу и забор.

За забором ходила среди кур старушка и покрикивала:

- Цыба-цыба-цыба... Тюка-тюка-тюка...

- Хорошо-то как у вас, - сказал я, остановившись у забора.

- Что тут хорошего, аньдел мой? - сразу отозвалась старушка. - Лес да комары.

- Дом красивый, серебряный.

- Это когда-то он был красивый, сто лет назад.

- Неужели сто? А вам тогда сколько же?

- И не знаю, аньдел мой, не считаю. Но ста-то, наверное, нету. Да ты заходи, посиди на стульчике, отдохни.

Я вошел в калитку. Мне понравилось, как старушка назвала меня - «аньдел мой».

Она тем временем вытащила на улицу и точно не стул, а стульчик, усадила меня, а сама не присела. Она то спускалась в сад, к курам, то подходила к забору и глядела вдаль, то возвращалась ко мне.

- Посиди, посиди... Цыба-цыба-цыба... Отдохни на стульчике... Отец-то мой, батюшка Орехий Орехьевич этот дом сто лет назад построил. Вот тогда был дом золотой, а уж сейчас - серебряный... А больше нету ничего... Комары да болота.

- Как звали вашего батюшку? - переспросил я.

- Орехий, так и звали - Орехий Орехьевич.

- А как же вас звать?

- А меня - Орехьевна... Ты посиди, посиди на стульчике, не спеши... Цыба-цыба-цыба... Тюка-тюка-тюка... А так ничего хорошего, аньдел мой, лес да комары.