Когда я впервые увидела выставленных в Сургутском краеведческом музее хантыйских кукол - изюминку новой выставки, которая официально откроется в середине апреля - мне они показались забавными, даже смешными. Но рассмотрела их хорошенько - и из самых глубин души поднялось странное чувство, которому я не могла подыскать сразу определения - таким необычным, неведомым было оно.
Смешение радости и грусти, обиды, ощущения потери и обретения - это вызвало почти физическую боль и невольные слезы. Я долго не могла отойти от экспозиции, еще дольше искала ответ на вопрос: что меня так задело? Кукол я видела тысячи и тысячи... И сам акт творения существ «по образу и подобию своему», доставшийся нам, по всем верованиям, в наследство от богов, давно перестал удивлять. Поразило другое - то, что эти маленькие матерчатые создания одухотворены эмоциями автора, передают его душевный настрой... И заставляют жалеть о многовековых традициях, укладе жизни коренных народов Севера, разрушаемых вмешательством цивилизации, пришедшей на эти земли и разъедающей древнее единство природы и человека.
О своих чувствах я рассказала реставратору музея Ольге Ивановне Щербаковой, которая и сшила всех этих «пакы» - кукол.
- Наверное, потому у вас возникло это ощущение, что куклы эти - точные копии тех, которыми я и мои сестры, подруги играли, когда были маленькими, - сказала мне Ольга Ивановна. - И наряду с магической репетицией действительности куклы выражали все эмоции и чувства, которые владели нами в детстве...
Оле было пять лет, когда она уже довольно уверенно орудовала иголкой и шила своих первых пакы - обычное дело для девочек ханты. Хотелось, чтобы куклы были самыми красивыми, и хотя бы чуть-чуть походили на кукол старшей сестры. Но та ворчала и не разрешала копировать, несмотря на слезы и уговоры младшей.
Где же было взять источник вдохновения? Приходилось воссоздавать образы близких - матери, бабушки, братьев, сестер, шить похожую одежду. Вот праздничный мамин сах, а вот бабушкин - практически без украшений. Эта новая кукла - воспоминание о красивой гостье в нарядной одежде, приезжавшей недавно... Вырасти и стать бы такой же красавицей, носить бы такую же одежду, отороченную мягким мехом, разукрашенную разноцветными пуговицами, слагающимися в великолепный узор... «Пусть и моя кукла походит на нее, как будто это я такая», - думала, кладя тонкие и короткие стежки на новый сах для куклы, Оля. А взрослые следили за ее работой и приговаривали: шей аккуратно, красиво, чтобы и прочно было... Навыки быстрого и качественного шитья - основное, чем должна была овладеть девочка к поре своего девичества, когда на нее налагались обязанности шить одежду себе и своим братьям.
Признаваться в том, что пакы подобны знакомым людям или родным, было нельзя - взрослым не нравилось, когда у них были двойники в мире кукол. Куклы и люди жили по одним и тем же законам - они были индивидуальны и неповторимы, занимались одними и теми же делами... Пакы даже обязательно раздевались на ночь - и за всеми повседневными ритуалами игры наблюдали старшие, заставляя кукол выполнять необходимое так же, как и детей. Миры игры и реальности соприкасались так тесно, что нужно было твердое разграничение.
Поэтому куклам ханты никогда не рисовали лица, у них не было рук и ног. Свернутое из лоскутка туловище нисколько не напоминало человеческой фигуры. Строго определялись размеры: создание детского воображения должно было быть ростом в ладонь играющего. И не меньше мизинца - потому что такие миниатюрные куколки и крошечных размеров одежда играли важную роль в похоронных обрядах.
Эти ограничения нисколько не ущемляли детской фантазии, узнаваемость кукол достигалась точностью передачи узоров, цветом платков и одежды, расшитой вместо пуговиц разноцветным бисером. У каждой девочки был свой кукольный мешок - с комплектом предметов обихода и игрушечными орудиями труда и охоты, вырезанными отцами или братьями, с постельными принадлежностями и с запасом лоскутков для создания новых и новых пакы.
За эти лоскутки доставалось подчас девчонкам - потому что в порыве творческого вдохновения они запросто могли исподтишка вырезать кусок ткани из платка или саха своих домашних. А что было делать, если семья была из болотных ханты - нерум ях, жила далеко от городских - воч ях, и поселковых - лабка ях - ханты и редко когда выбиралась за припасами. Все надежды возлагались на редких гостей, которых девчонки задабривали как могли, чтобы те в следующий приезд привезли им разноцветных обрезков ткани для шитья.
Не только окружение ребенка копировали куклы. Узнаваемы с первого взгляда и персонажи, пришедшие из мира сказок и легенд.
- Взрослые не любили мне сказки рассказывать, - улыбается Ольга Ивановна своим воспоминаниям. - Очень я дотошная была. Мне надо было точно знать, во что героиня сказки была одета, как выглядела, какие были у нее волосы, как украшены. Для чего это, взрослые не понимали.
Конечно, для того, чтобы точнее сделать куклу. Например, Катль вичпнэ, Тыльс вичпнэ - Солнцеподобную, Луноподобную девочку. В сказке у нее красное платье, золотистые волосы, на груди бусы-огни светятся. Такую и сшила.
У кукол-девочек было обязательно две косы, связанные на концах бусами. С одной косой и распущенными волосами ходили у ханты сироты. И даже с красивой прической кукла, по обычаю, как и женщины в быту, должна была голову покрывать платком.
Были куклы, традиционно изготавливаемые из перьев куличка. Хвостовое оперение отрезалось вместе с кусочком гузки, получалось как бы лицо. Вот и готов мужик. Осталось малицу сшить да пояс подвязать. А его сестричку делали из крылышка - навязывали косы, сах зашивали. Держа в руках этих кукол-птиц, и сказку о них было интереснее слушать - «Синички - сестра с братом» она называется.
Но были персонажи, которых взрослые запрещали воплощать в куклах - пугающие, отрицательные. Такие, как лесная женщина -Пор нэ, живущая под корнями деревьев. Часто ругали ребятишек: «Что ты неопрятный, как Пор нэ», «Что говоришь, как Пор нэ (то есть неразборчиво, быстро), спокойно разговаривай».
- Вместе с тем это была одна из наших самых любимых кукол - может быть, именно потому, что запретная, - вспоминает Ольга Ивановна. - Делали ее просто: на середину черного или коричневого лоскутка насыпали березовых стружек, перехватывали ниткой, чтобы получился такой осьминог. Волосы из ниток разных цветов нашивали, но не заплетали в косы. А концы лоскутка подрезали, изображая лохмотья. Пор нэ ведь вечно ходила в оборванном платье, потому что была неумехой. Но мы ее любили и жалели, бусы ей делали, украшали бисером.
Конечно, прятали ее от взрослых, обиженную несправедливо. Во всех хантыйских сказках если есть три брата, то младший обязательно женится на Пор нэ. Она для мужа - лучшая доля, хорошая партия, всезнающая женщина, олицетворяющая природное, «нецивилизованное» начало. Веселая лентяйка, которая не хочет сама шить, может стащить одежду у купающихся девушек, а потом сказать, что сама сшила. Всегда она похваляется, врет, скрывает неумение, говорит, что наряды ворованные - от родной матери наследство. Но бывала Пор нэ и очень жестокой, могла красоте позавидовать и погубить за это.
- Куклы были выражением всех чувств ребенка, в том числе и не самых хороших, - рассказывала Ольга Ивановна. - В детстве нас частенько ругали за то или за другое, конечно, нам это не нравилось. Как выразить свое возмущение, когда взрослым перечить было нельзя?
Делали тогда кукол-страшилок. Не из ткани, не из перьев, а из кривых корешков, мха, сухой травы. Некоторые - из полосок меха. Намотаешь все это кое-как, чтобы во все стороны топорщилось - да и подбросишь обидчику. В верованиях ханты непонятные узелки, сплетения грозят бедой тому, кто их нашел. Поэтому взрослые серьезно относились к таким проделкам, выясняли, кто сделал такую «страшную» куклу, и почему. Как сейчас сказали бы конфликтологи, дети нарочно обостряли ситуацию для того, чтобы ее разрешить. Пугали такими куклами и младших братьев и сестер, «чтобы слушались».
- Куклы не только дарили детство в тяжелом повседневном быту, полном обязанностей и труда, - они спасали от одиночества и тоски по родителям в интернате, когда девочек отдавали учиться, - вспоминает Ольга Ивановна.
На просторе среди рек Кумали-ягун и Тлункт-ягун родилась Оля, пятый ребенок в семье Ивана Сопочина-Первого и Аграфены Айпиной. В то время, в начале 50-х годов, было это глухое место, до поселка Тром-аган оттуда очень трудно было добираться.
Отец был пастухом колхозных оленей. Так и кочевали со стадом. Пасти было делом неблагодарным - олени пропадали в болотах, а пастух должен был обязательно предъявить голову и лапы, иначе считалась пропажа недостачей, и нужно было платить штраф. Фактически семья не видела платы за пастушью работу, так как была постоянно в штрафниках, как и другие семьи пастухов. Продукты тогда не выдавали, хлеба было мало, отец был постоянно занят и на рыбалку не всегда ходил, чтобы обеспечить семью на зиму рыбой. Мать часто брала на себя обязанности рыболова. Мешками заготавливали чемух - вяленую рыбу, готовили варку из кишок, обменивали рыбу на шкуры и лапы оленей, чтобы было из чего одежду шить. Собирали на год ягоды: бруснику - осенью, клюкву - весной, когда она перемерзала и становилась слаще...
Летом семья жила в берестяном чуме, зимой - в крытом брезентом, возили за собой доски для пола. Раз в месяц делалась генеральная уборка: скоблились доски, менялись настилы. Мать укладывала на свежие еловые ветки плетеные из пырея коврики, на которые затем стелилась постель. Настойкой чаги, дымом коры лиственницы и мускусом выдры освящала жилище. Свежий запах веток, ровное горение пламени посередине чума - уже после выдали пастуху печку-буржуйку - от них делалось детям хорошо и спокойно.
Жила семья в болотах весной и летом, а к осени перебиралась на реку Ингу-яун: олени там объедали березняк.
Можно ли назвать это житье беззаботным? Конечно, нет. Но оно было для детей свободным и радостным. Поэтому как гром среди ясного неба было известие, что собирают ребятишек в школу и что отцу грозит штраф за то, что Олю в ее восемь лет еще не отправили в интернат.
«Грамоте надо учиться. Зачем?» - вздыхали отец и мать, собирая дочку в дорогу.
Провожая Ольгу в ноябре в поселок, мама плакала, а девочку не радовал даже новый расшитый сах, украшенный колокольчиками, нарядный платок, специально приготовленные к этому дню. Когда отец привез дочь в интернат, ему велели прийти позже за вещами дочери. Раздели, бросив все в один угол. Наголо, как всех новичков, остригли под машинку - боялись вшей. Дали темную одежду, которая была велика, висела балахоном, грубый шерстяной клетчатый платок, неприятно коловший голову. Отец даже не угадал дочери, когда вернулся, был в растерянности.
А Оля... разлюбила тогда отца, который не защитил, привез в чужие люди, бросил. Обида эта гнездилась в душе многие годы. И только став взрослой, узнала она, как тяжело было и ее отцу отрывать от себя ребенка.
В тот день его видели возле озера Ершовое, по пути домой. Отец не выдержал, упал на колени на открытом месте и плакал, прося прощения у богов и дочери: «Не я виноват, закон такой...».
Девочки, приехавшие в интернат раньше, успокаивали новенькую как могли. Все здесь было чужое, незнакомое... И только куклы, «нелегально» привезенные девочками из дома, позволяли вернуться хоть в процессе игры в знакомый мир людей и вещей. Иголки девочки прятали, шили исподтишка. Воспитатели нещадно расправлялись с «сестричками», считая их блажью, отнимали их и выбрасывали. Поэтому куклы стали общей тайной, которая помогала сохранить собственное «я», приносила успокоение.
С ними девочки прятались зимой за печкой, где складывались дрова. В теплое время года бегали к сосенкам, росшим невдалеке от поселка, где оборудовали себе игровое пространство пустыми ящиками. «Пойдем к маленьким сосенкам в лес» - это была условная фраза, по которой с куклами девочки спешили в укромный уголок.
Когда же приезжали на каникулы домой, девочки привозили подаренных подружками кукол, складывая в заветный кукольный мешок, перебирали своих полузабытых пакы и готовили новых для возвращения в интернат.
- Было обидно взрослеть, - вздыхает Ольга Ивановна, - обидно расставаться с куклами. Мне еще в 12 лет хотелось играть в пакы, но были уже другие заботы. Новых кукол уже не делала...
Олины куклы, их одежда и принадлежности долго хранились в мешке в лабазе. Когда вели железную дорогу и приехали строители, родные Ольги отступили от своего стойбища. Пришлые разорили лабаз, забрали часть вещей, хранившихся в нем, в том числе и Олин кукольный мешок. Плакала мама из-за этого мешка, и не столько добра было жалко, сколько дочернего труда. Потом, когда приезжала семья на станции Орт-ягун и Кумали, видела мама кукол, сделанных дочерью, в руках приезжих ребятишек. Ничего не говорила, но радовалась, что не выбросили кукол, а играют с ними, хранят.
- Братьям больше повезло, у них, хоть они этого и не признают, до сих пор сохранились карнаватики, коробы, где лежали все их мальчишечьи богатства - нарточки, деревянные ножики, рога, луки, арканы...
- Сколько времени у вас уходит на изготовление одной куклы? - спросила я Ольгу Ивановну.
- В среднем кукла готова на третий день. Но самые мои любимые - это незатейливые куклы, состоящие из нескольких тряпочек, перехваченных веревочками-поясами. Сегодня она такая, завтра ее по-другому можно сделать. Сегодня это девочка, завтра - старушка.
Всего в кукольной коллекции Сургутского краеведческого музея около 150 предметов игры. Некоторые куклы просто произведение искусства - такая кропотливая работа мастерицы и такая первозданная красота в них чувствуется.
Здесь все, как в действительности. Куклы, созданные Ольгой Ивановной, проживают день за днем, повторяя жизнь и быт хантыйской семьи за выставочными витринами. Вот сахи сложены на убранную постель. Вот дедушка с бабушкой чай пьют, мама шкурки выделывает, папа в серой или белой одежде идет к оленям, чтобы не пугались, или в черной - на рыбалку. Дети спешат за ягодой, едут на нартах...
- Театр жизни, - качает головой Ольга Ивановна, наблюдая, как я пытаюсь «усадить» красавицу Катль вичпнэ, Тыльс вичпнэ, взятую с рабочего стола мастерицы. - Хантыйские куклы с характером. Делайте, как я, - нужно вот так согреть ее своим дыханием, сказать: «Посиди, сейчас будешь шить».
И действительно - как по волшебству, заслышав о шитье, упрямая кукла послушно уселась на стол...
Любовь Гризлюк